Танатос

Нана просыпается от резкого, едва не оглушающего, грома. Первые несколько секунд она, все еще пребывая в полусне, оглядывает незнакомую комнату. И медленно выдыхает, стоит заметить ей знакомый черный плащ с красными облаками. Он пугающей черной тенью висит на дверце старого платяного шкафа, успокаивая быстрое сердцебиение Наны. Она прикладывает ладонь к груди, вглядываясь в темноту. Красные облака напоминают о ликорисах, что росли на заднем дворе родового поместья Сенкецу, будто и так не хватало простого напоминания, что вся их жизнь это сплошной красный цвет. Пол обжигает голые ступни холодом, Нана со свистом втягивает воздух и на носочках подходит к плащу, касается длинных рукавов, отыскивая в голове воспоминания того, как впервые увидела Итачи в нем. Тогда он показался ей совершенно чужим, незнакомым, холодным, кажется, прошла одна маленькая вечность с того момента. Нана проводит пальцами по вышитым красным облакам, пытается отыскать момент, когда все пошло наперекосяк, привело их в это место, чужое, абсолютно другое, чем деревья на краю одной из тренировочных площадок Конохи. Нана пытается вспомнить, как звучал тот день, смеялся ли тогда Итачи, пели ли птицы, колыхал ли ветер зеленую листву. Но в ушах стоит только белый шум, из-за него путаются мысли, и она даже не может вспомнить, какое тогда было выражение лица у Итачи: печальное, задумчивое или счастливое? Нана чувствует его чакру спиной, сжимает губы в тонкую линию, проводит ладонями по плащу, распрямляя ткань. Она сомневается в том, что Итачи подвержен сентиментальности. То, что она здесь, скорее некое напоминание о том, что он потерял. Каждый раз, глядя на нее, вскрывает себе вены, напоминая, какой ужасный поступок совершил.        — В ту ночь ты ведь действовал не из желания заполучить силу, да? — Нана оборачивается, встречаясь взглядом с Итачи, он молчит в ответ, в скрытых тенью глазах проскальзывает предупреждение — этой правды он узнать ей не даст. — Люди, которые действуют из эгоистичных побуждений, так себя не ведут. Нана встряхивает плечами, стараясь сбросить неприятный озноб, поднимающийся вверх по рукам, стремясь захватить ее сердце. Если у Учиха и были причины для того, что он совершил, Нана о них никогда не задумывалась, предпочитая вообще игнорировать случившееся. Воспоминания того утра после резни в клане преследовали ее только во снах, кошмарных, затяжных, таких, что после пробуждения спать не хотелось ложиться больше никогда. Нана боялась, что, если позволит себе принять ту правду, что Итачи сотворил своими руками, монстры выберутся из снов и догонять ее наяву.        — Я знаю, что дальше наши пути разойдутся, — Нана делает два больших шага и оказывается перед Итачи. — Но хочу, чтобы ты помнил, что я не ненавижу тебя, никогда не ненавидела. У Итачи внутри все как-то переворачивается от этих слов, потому что для него они звучат неправильно, режут слух. И при этом в груди зарождается малодушное желание, чтобы Нана повторяла их раз за разом, даря ему это мнимое чувство отпущения грехов, смывая с его рук кровь. И он обнаруживает, что чувства самые что ни на есть настоящие, ощутимые, физические, равные прыжку со скалы.        — Знаю, — Итачи тянется к ней рукой, повторяет недавний жест самой Наны, мягко поглаживает прохладную щеку. — Я знаю, что ты будешь со мной рядом что бы ни случилось, но я не могу этого допустить. Нана и без него понимает эту истину, знает, чем отличаются их пути. Пока Итачи осознанно марал свои руки по локоть в крови, она бы сошла с ума. Любовь и другие плацебо, которые она могла ему предложить, не спасут его от неминуемости раскаяния и платы за совершенные поступки. Дьявол дышит Итачи в затылок, страстно желая заполучить его душу. Она же следует за вороном по кровавому следу к свету, он ничего не обещает вслух, но обязательно оставит ее в живых и даст мир, в котором она будет счастлива. Итачи хочет в это верить: в будущем повлиять на ее жизнь, даже если после от него не останется и горстки пепла. Подарить ей то, что он успел отобрать, вынуждая так же, как и Саске, захлебываться в боли.        — Я не знаю, что именно ты задумал, но, пожалуйста, когда все закончится, вернись ко мне, хорошо? — Нана заглядывает Итачи в глаза, просит о невозможном, сама того не понимая. А Итачи ей нечего ответить, он не хочет быть в глазах Сенкецу гнусным лжецом, коими были все, кто ее окружал. Наклоняется как-то неожиданно для них обоих, обхватывая лицо Наны двумя ладонями, мягко целует. В эту ночь у них кристально чистые души, ни о ком другом не вспоминая, выбирают друг друга, становясь единственными на целом свете, укрытые завесой самой страшной грозы. Боги остаются глухи к тихим молитвам, оставляя обещания пустым звуком, теряющимся в грохоте дождя о крышу. Целуются медленно и по-детски, удивляясь собственным желаниям, таким чистым и чуждым их искалеченным сердцам. Находят покой в густой тьме, пока ночь медленно проходит, забирая за собой бурю. Итачи целует чувственно, откровенно захлебываясь в ощущении покоя и забвения. Дарит Нане бабочки в животе и ликорисы, оплетающие сердце. В часы предрассветной дымки, когда мир замирает в болезненном ступоре от прошедшего урагана, они находят себя в кровати, натягивая колючий плед до самого носа. Нана чихает, смешно морщит нос, укладываясь на неудобную подушку. Итачи все еще чувствует ее вкус на своих губах, искренне не понимая, что он творит и как остановить самого себя. Нана жмется к нему, как выброшенный на улицу котенок, ищет укрытия в его руках и укладывает голову на плечо. Итачи находит ее холодную ладонь, переплетает пальцы, нуждаясь в том, чтобы убедиться — она не плод воспаленного разума. Держась за руки, встречая рассвет. Держась за руки, встречая смерть.        — В следующей жизни все должно быть по другому, — шепот Наны звучит оглушающе, заставляет нутро сжиматься. Итачи опускает взгляд на рыжую макушку, всем своим естеством больше не желая перерождаться. Но… Что-то необратимо ломается, какая-то из сотни стен, что он умело возводит внутри себя для того, что оградиться его от радостей жизни. Если ему и суждено вернуться в бренный мир, то он непременно отправится к ней, где бы она не была, даже если ему придется потратить годы на то, чтобы отыскать Нану. Он будет готов это сделать, только бы снова ощутить этот аромат персиков и увидеть ее улыбку.        — Не спеши к смерти, Нана, — Итачи зарывается пятерней в густые пряди, шумно выдыхая через нос.        — Куда мне угнаться за тобой, — она хмыкает, прикрывая уставшие глаза, в голове шумит, но Нана старательно игнорирует дискомфорт. С Итачи она будто возвращает себя прошлую, в груди больше не сдавливает, и ей даже хочется дышать на полную силу своих легких. С ним рядом так легко забыть о том, кем они теперь стали, какие грехи совершили и к чему вела их нынешняя дорога, возвращаясь туда в детство — беззаботное и светлое время, что было так безбожно у них украдено. Итачи сжимает губы в тонкую линию, замирает, прекращая перебирать девичьи локоны. Она имеет право знать о его планах, имеет право ни на что не надеяться и не ждать, что однажды он появится на пороге ее дома.        — Я собираюсь позволить Саске свершить месть и, наконец, уйти на покой, — Итачи чувствует как резко напрягается Сенкецу в его руках, хрупкий хрусталь умиротворения разбивается на мелкие осколки. Нане же кажется, что ее окатывают холодной водой. Учиха не первый раз говорит о мести и Саске, но она каждый раз воспринимала это не более, чем преувеличение, откровенно надеясь, что братья просто выбьют друг другу дурь из головы. Нане хочется верить, что она ошибается, что неправильно толкует его слова, но, когда заглядывает в полные решимости черные глаза Учиха, все обрывается и летит в тартарары. Нана с грохотом закрывает за собой дверь, оставляя Итачи в одиночестве, ее всю пробивает мелкая дрожь. Одним Богам известно, скольких сил ей стоит самостоятельно не прикончить Итачи в тот момент. Она поэтому и сбегает, не желая будить дом криками и выяснением отношений. Колотит ее ощутимо, и даже холодный утренний воздух после ночной грозы не остужает пылающие щеки. Нана делает размеренные вздохи и сжимает кулаки, разрываясь между желанием пойти и еще раз ударить Итачи или разрушить что-нибудь во дворе. Злость на Учиха за то, что тот так жестоко обошелся с младшим братом, за то, что так жестоко обходится с ней, достигает своего апогея. Нана слетает с небольшого крыльца и уверенным шагом двигается в сторону леса. Ветки, оборванные ветром, хрустят под ногами, но звук этот едва ли помогает ей восстановить связь с реальностью. Нана с силой отталкивается от земли, слегка буксуя во влажной грязи, и запрыгивает на уцелевшую после шторма ветку. Итачи прикрывает глаза ладонью, под веки будто насыпали песка, болезненный спазм в горле заставляет зайтись в кашле. Опирается локтями о колени, содрогаясь от надрывного кашля. На бледных пальцах остаются капли бурой крови, тело болит изнутри, измученное и жаждущее отдыха. Итачи привычно игнорирует эти ощущения, поднимается с кровати и подхватывает плащ, секундой дольше рассматривает его, будто видит впервые. Будет лучше, если сейчас Нана будет злиться на него, в корне не соглашаться с принятым решением, так будет легче для нее оставить все позади. От деревянных стен старого дома тянет влагой, кажется, они впитали весь прошедший за ночь дождь, в нос ударяет неприятный запах плесени и грибка. Итачи отправляет на сковородку яйца, вслушивается в кипения чайника. А внутри каким-то комом сжимается тревога — он не чувствует чакру Наны поблизости. Сенкецу так стремительно вылетела из его комнаты, напоследок оглушив хлопком двери, что Итачи даже не успел поинтересоваться, куда она собралась. Теперь же оставалось надеяться, что Нана не натворит глупостей в порыве праведного гнева. Кисаме широко зевает и взъерошивает волосы на затылке, проходя на кухню. Лицо его кривится в привычной ухмылке-оскале. Он кивает напарнику и усаживается на низкий табурет, выглядит на нем комично со своими длинными ногами.        — Не знаю, куда так резво помчалась ваша принцесса, Итачи-сан, но нам нужно выйти до обеда, чтобы к вечеру добраться до места назначения, — Кисаме втягивает запах жареных яиц, наблюдает за лицом Учиха, надеясь уловить хоть какое-то изменение эмоций. Он, однако, остается верен своему безразличию, отправляет яичницу в тарелки и бросает хмурый взгляд на окно. Только Богам известно, что Нана может предпринять сейчас. И Итачи хотелось бы убедить самого себя, что, вернись она сейчас в Коноху, он смог бы облегченно выдохнуть. Но, к своему собственному недовольству, Итачи слишком ответственный. Не перед самим собой, а перед теми, кто ему дорог. И Нане точно было не место в рядах шиноби собственного клана, учитывая ее вчерашнюю болезненную реакцию на их разговор. Итачи задается вопросом — как милая Нана, та девочка с рыжими волосами, что у пруда с карпами жаловалась ему на то, что не хочет никому причинять вред, смогла дослужиться до звания джонина?        — Что с джинчуурики? — Итачи откидывается на спинку стула, задумчиво разглядывает всплывающие в чашке чаинки.        — Выследим по дороге, они наверняка направляются в ближайшее селение, чтобы там смешаться с толпой, — Кисаме с аппетитом поглощает свой завтрак, с напарником ему повезло больше всех остальных, и это точно было фактом. Итачи так и хочется удариться лбом о гладкую поверхность стола из-за простого недовольства, что он и правда мог забыть, насколько Нана до глупого наивная. Кажется, что какие бы невзгоды не легли на ее хрупкие плечи, этой черты характера у нее не отобрать. А, может быть, это было ее способом замолить свои грехи перед самой собой. Ему не хочется смотреть на это под таким углом, на себе зная, как тяжело жить с такой ношей.        — И все же, Итачи-сан, что такого особенного в этой девчонке? — Кисаме складывает руки на груди, дотошности этому человеку было не занимать. И он не такой дурак, чтобы смотреть на происходящее сквозь пальцы, недооценивать Коноху и их решения. Отправить кого-то настолько слабого на миссию по устранению преступника S-класса было верхом иррациональности, а это значило, что девчонка была не так проста, как казалось на первый взгляд. Либо же их обвели вокруг пальца, и они пригрели змею на груди, которая сейчас несется докладывать об их планах, местонахождении и любых других проколах. И Кисаме хотелось бы верить в то, что он просто ищет глубокий смысл там, где его нет.        — Не думаю, что тебе хотелось бы узнать это на собственной шкуре, Кисаме, — Итачи поднимается из-за стола с присущей только ему грацией, отвечает без конкретики, чем еще больше подстегивает интерес напарника. Ближе к полудню, когда солнце лениво поднимается над землей, Итачи всматривается в замерший лес, придерживает свою широкую шляпу одной рукой. Ожидание однако оправдывает себя, Нана появляется из-за густых ветвей, взмокшая и со сбитым дыханием, но оттого не меньше похожа на сказочного лесного воина. Короткий клинок висит на ремне, поблескивая на солнце. Итачи поджимает губы, в какой-то степени будучи расстроенным тем, что Сенкецу все-таки вернулась. Нана делает широкие, уверенные шаги, чувствует на себе взгляд Хошигаки, что стоит чуть поодаль с переброшенным через плече мечом. Сама же замечает, что начинает привыкать и к нему, и к тому, что происходит вокруг. Нана рванным движением всовывает в руки Итачи его же одежду, которую он так любезно ей одолжил и поправив свое оружие, разворачивается на пятках, нагоняет ухмыляющегося Кисаме.        — Что, и вправду решила присоединиться к Акацуки? — довольно хмыкает он, опуская свой взгляд на Нану. Рядом с ним она выглядела не более, чем букашкой.        — Да, уж очень вы милые ребята, — Нана растягивает губы в неприятной улыбке, кидает взгляд через плечо на Итачи — в действительности же еще собирается попутно вправить мозги одному молодому человеку. Кисаме разражается довольным смехом, девчонка до ужаса уморительная, так и хочется одобрительно ущипнуть ее за щечки как маленького ребенка. Эта ее манера улыбаться так подразумевает, что ничего хорошего за этой улыбкой не скрывается, кажется Кисаме очень забавной: черные глаза остаются колючими, смотрят с неприкрытым предупреждением — в случае чего, она может вцепиться ему зубами в горло. Но Кисаме может ее прихлопнуть, как назойливого комара, поэтому это его в большей степени веселит, чем тревожит. В отличии от Итачи, который пытается найти для себя объяснение того, что стало и с его, и с ее прошлым, откуда выросли эти иголки и клыки? Он наблюдает за ней издалека, замыкает их небольшой отряд, который чем-то напоминает цирковую труппу. Нана ведь упертая по-детски, вряд ли добровольно оставит его в покое. Тем более сейчас, когда она ясно дала ему понять, что совершенно не рада его планам. Он мог бы донести до нее мысль, что возможность таким образом уйти на покой, для него и искупление, и избавление в одном флаконе, только вряд ли она сможет принять это. Нана не то что бы не понимает стремление Учиха к смерти, она не понимает, для чего ему делать из Саске братоубийцу. Нана оглядывается, на полшага отставая от Кисаме, который выдвигается вперед, чтобы разведать обстановку, выйти на след джинчуурики. Или просто из надежды ввязаться с кем-нибудь в драку и угостить изголодавшуюся Самехаду. Нана точно не горит желанием стать участницей или свидетельницей. Она прикрывает глаза, когда особо настырный луч света пробивается сквозь густую крону и ударяет по глазам. Из-за ночной бури никто не успевает прознать, что случилось в доме на холме, где охранялся джинчуурики, благодаря чему Нана успевает вернуться и забрать свои вещи. Отмечает про себя, что в ней не остается ни капли желания возвращаться в Коноху. С пустыми руками или с головой Итачи — ничего хорошего теперь ее там не ждало, кроме сомнений в каждом сказанном слове отца.        — Что вы собираетесь делать в этой деревне? — Нана равняется с Итачи, пытается игнорировать его похолодевший взгляд и собственные воспоминания о поцелуе. Ей в какой-то момент кажется, что она все выдумала и никакого поцелуя не было, а были только промозглый ветер, молнии и холод черных глаз Учиха. И в то же время нужда в том, чтобы это было правдой, чтобы ее чувства оказались взаимны, это нечто неотъемлемое, первостепенное. Нана старается гнать от себя мысли, что поступок Итачи всего лишь отвлекающий маневр, чтобы запутать ее и избавить от любых вопросов о его прошлом. Правда отправится с ним в могилу.        — Встретимся с информатором, а после через горы отправимся в убежище Акацуки, чтобы запечатать джинчуурики, — Итачи бросает быстрый взгляд Сенкецу, пытается ее отпугнуть. — В горах есть небольшая деревня, ты можешь переждать там. Нана поворачивает голову к Учиха так резко, что почти слышит, как хрустят позвонки, а в мышцах тут же простреливает неприятная боль. Это и есть его план? Оставить ее в глуши, якобы спасая от нужды возвращаться в родной клан, по сути делая таким же нукенином. Хотя Нана и забывается о том, что вряд ли ее кто-нибудь похвалит после нескольких дней, проведенных в дружеской компании двоих из Акацуки. И после этого Итачи со спокойной душой собирается отправиться туда? На встречу с Саске, где оба сойдутся в битве на смерть. У Наны от этого даже голова кругом идет.        — Отказываюсь, — взмахнув косой, отворачивается она. — Я отправлюсь если не с тобой, то на поиски Саске, чтобы хотя бы одному из вас вправить мозги, — Нана неожиданно поникает, пальцами хватается за пряди волос, что на свету отливают красным, начинает их теребить, а зеленая лента притягивает взгляд Итачи. — Почему бы тебе не рассказать ему правду? Вы ведь оба живы, можете попытаться стать семьей. У Наны такой возможности нет, едва ли только ее тело положат рядом с гробом Тоору, а сверху накроют таким же могильным камнем. Может Мисаки высадит ликорисы, которые она так сильно любит. Перспектива такого воссоединения с любимым братом не пугает, но удручает.        — Нана, ты слишком наивная, — Итачи вздыхает, с неким снисхождением взглянув на Сенкецу. Возможно, эта черта ему и нравилась в ней так сильно. — Наивность прекрасна, пока не доходит до абсурдности. Нам с Саске больше не стать семьей. Она прекрасно это осознает, жизни Итачи и Саске изуродованны, разбиты, склеить их не представлялось возможным, к тому же прошло слишком много времени. Но Нана верит, что, узнай Саске правду о своем брате, все могло бы измениться в лучшую сторону.        — И все же Саске заслуживает знать правду, — продолжает настаивать на своем, находя рукоять клинка, Нана ощущает, как по пальцами пробегает неприятный холодок.        — Правда такова: я уничтожил собственный клан, никакой другой правды больше нет, — голос Итачи преображается в мгновение, становится суровым и ледяным, словно лезвие меча. Нана едва заметно вздрагивает, отводя взгляд в сторону. Тропа, по которой они двигаются, достаточно широкая, но с обеих сторон окруженная высокими, древними деревьями. Их раскидистые кроны создают подобие природного потолка, укрывая путников от яркого солнца.        — Хуже лжеца, еще поискать надо, Итачи, — сквозь зубы отзывается Нана, сжимая кулаки. И замирает резко, хватает Учиха за рукав его черного плаща, вынуждая тоже остановиться. Внутри у нее клокочет от самых разнообразных чувств, что возникают, подобно лавине, и приходится прочистить горло для уверенности, что голос ее не подведет.        — Это не сделает его сильнее, это только твое оправдание эгоистичного желания покончить со всем. — Нана выдыхает рвано, взлетает взглядом от пуговиц на плаще до линии подбородка Учиха. — Ты лжец и придурок, Итачи, — выпаливает на одном дыхании, тут же отпуская его из своих цепких пальцев, и пускается в бегство как когда-то в детстве. К Итачи же приходит понимание: Нана не выросла, так и осталась сломанным ребенком, которого известили о смерти старшего брата. Казалось бы, становление чуунином, дальнейшие миссии и тренировки должны были закалить и убить в ней все хорошее, а она словно боялась взрослеть, отчаянно хватаясь за счастливые моменты, когда все были живы и счастливы. Во взрослой жизни была только смерть, потери и одиночество. Итачи это прекрасно знал и давно принял, отрекаясь от прошлого, будто то было всего лишь его счастливыми фантазиями о несбыточной хорошей жизни.

***

У подножия горы раскидывается небольшая шахтерская деревня, пахнет тут старым маслом и угольной пылью. Кажется, она забивается под кожу местным жителям, придавая их лицам какой-то серовато-болезненный оттенок. Единственный чайный дом не может похвастаться приятным убранством, погибая в скоплении пивнушек и кабаков, облезлая штукатурка снаружи перетекает в обшарпанные бамбуковые обои внутри. Кисаме они оставляют где-то на окраинах городка, тот и сам рад отправиться на охоту за джинчуурики, бросает вопросительные взгляды на Нану, но у нее такое выражение, что нукенин невольно передергивает плечами.        — Так тебе что, вообще, все равно, если я поймаю твоего мальчишку? — Кисаме перехватывает Самехаду, будто демонстрируя Сенкецу, что ждет мальца.        — Если он пострадает, я ночью перегрызу тебе трахею, — Нана мило улыбается, замечая, как Хошигаки кривит губы, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Она явно вписывается в их команду. В чайном доме им подают незамысловатый обед, в это время и Нана, и Итачи сидят молча, она сверлит его взглядом, а он скучающе изучает противоположную стену. Напряжение можно потрогать рукой, окунуться в его вязкую субстанцию, что облаком накрывает двоих молодых людей, погребая под собой. Нана клокочет от раздражения, не может избавиться от него даже после небольшой перепалки с Кисаме. Она ведь не шутит, когда угрожает вцепиться ему в горло ночью — пострадай Рен, не посмотрит на то, что уже однажды проиграла Хошигаки, вцепиться в него своими фальшивыми клыками и напьется его крови. Может быть, в ней, наконец-то, пробуждается клановая кровожадность.        — Оставьте джинчуурика, и тогда я от вас обоих отстану, — Нана первая нарушает тишину, тянется палочками к жареной рыбе. Итачи собирается ответить, но осекается, когда взгляд падает на светлую кожу рук Сенкецу. Шрамы тянутся паутинкой из-под завернутых рукавов водолазки, сплетаются между собой, рубцы тонкие, светло-розовые, но на коже сразу бросаются в глаза. У Итачи перехватывает дыхание, когда он понимает, что каждый из тонких шрамов несет на себе отпечаток совершенных Наной поступков. Он, пусть и не хочет, может закрыть глаза и представить, что ничего не случилось, а у нее на коже высечен каждый грех, который она взяла на свою душу. От этого Итачи немедленно хочется вскочить и скрыться от нее, потому что выносить это знание невероятно сложно. Он пытается вспомнить, почему не замечал этого раньше, почему добровольно закрывал глаза на то, что даже в детстве на ладонях Наны были эти мелкие шрамы. Итачи просто решил, что это не его дело, что у нее есть старший брат, который обязан ее защитить, но теперь у Наны нет никого, и это знание душит, борется с нуждой оставить свое прошлое позади.        — Это исключено, — Итачи приходится прочистить горло, он отводит взгляд в сторону от тонких кистей Сенкецу.        — Он же еще ребенок, — Нана поднимает возмущенный взгляд к лицу Учиха, сжимая в руках палочки, пока они не начинают трещать. Итачи же хочется ей напомнить, что ему пришлось испачкать свои руки в крови не одного ребенка, но он только поджимает губы. Взгляд сам возвращается к алебастровой коже Наны, Итачи выискивает другие шрамы, смотрит на нее совершенно другими глазами, окончательно понимая, что она вряд ли сможет вернуться к нормальной жизни, забыть о том, что было. Нана больше не носит цветастых сарафанов, на ней черная кофта с длинными рукавами, которые она подкатывает перед обедом, все остальное время скрывает кожу настолько, насколько это возможно. Итачи не сомневается — делает она это в большей степени для себя, чем из-за косых взглядов людей.        — А мы не милые воспитатели из детского сада, — он хмурится, отвечает резко, давая понять, что Сенкецу забывает, с кем имеет дело. Нана поднимается из-за стола, сжимая и разжимая кулаки, конечно, но совладать с эмоциями не может, и это раздражает еще сильнее, потому что виной этому является Итачи. Ей так и хочется швырнуть в него чем-то тяжелым и острым, от бессилия хочется посто вопить, а Учиха смотрит, опять холодно, снова и снова напоминая Нане, что как прежде уже никогда не будет. Старый отель, как и чайный дом, не отличается приятным интерьером, но хотя бы постель оказывается без клопов, а в ванной комнате обнаруживается выкованная из чугуна ванна. Нана как-то скептически оглядывает номер и морщится, замечая паутину в одном из углов, передернув плечами хватается за метлу и вытянув ее перед собой, как оружие, двигается к своей цели. Кисаме, который возвращается с пустыми руками, развалившись на кровати, наблюдает за развернувшимся представлением, однако с большей охотой он бы сейчас оказался в каком-нибудь местном пабе.        — Правее, — командует Хошигаки, закидывая руки за голову. — Вот, смотри, сейчас упадет тебе прямо на лицо. Нана останавливается и недовольно оборачивается на нукенина, который тут же начинает смеяться. Она сдувает волосы с лица и одним рывком накидывается на несчастную паутину, накручивая ту на метелку и едва сдерживая писк, мчится к открытому окну, чтобы избавиться от гадости. Кисаме хмыкает, поглядывая на стенные часы, отстающие на целых две минуты и, покряхтев, ложится поудобней.        — Если еще придется ждать и этого информатора, мы точно выбьемся из графика, — недовольно бурчит он, искоса взглянув на девчонку. — Эй, куда делся Итачи-сан? Кисаме буквально страдает от нужды сидеть в четырех стенах, аки какая-то нянька, по пути так и не удалось нарваться на каких-нибудь разбойников или шиноби, так и след джинчуурики он потерял, что просто выводит его из себя. А тут вон Нана, внимательно оглядывающая постельное белье на наличие блох. Прекрасная возможность узнать, что же она за фрукт такой, а заодно и развлечь себя.        — Как ты докатился до жизни такой, Кисаме-сан? — Нана качает головой, с опаской присаживаясь на скрипучую кровать, надеясь все же, что ни одна пружина не выскочит. Учиха она не видела с тех пор, как оставила его в чайном доме, боясь, что не сможет совладать с эмоциями и просто напросто расплачется. Последнее, чего ей хотелось, это плакать перед ним, из-за такой жалкой причины. Кисаме с таким страданием закатывает глаза, будто вопроса хуже никогда не слышал, его едва ли хватает на то, чтобы не застонать. Нана, вероятно, хочет уничтожить его морально.        — А ты? — подпирая голову ладонью, парирует в ответ. — Уж не от светлых чувств к Итачи-сану? Нана поджимает губы, пока в душе что-то отзывается согласием. Любовь у нее к Итачи, как и ненависть, искалеченная и хромая, но держащая ее на плаву, пока внизу затягивает воронка. Нана не строит воздушных замков, не мечтает перед сном, откровенно, даже предчувствует, что конец будет плохим, но слепо хочет верить, что все еще может быть хорошо.        — Ты может и влюблена в него, но Итачи-сан себе подобного бы не позволил, принципы все для такого человека, как он, — Кисаме замолкает, хмурится и добавляет, — сейчас. И Нана ведь это прекрасно знает и понимает, тот Итачи, которого она знала, и тот Итачи, которого встретила сейчас — два абсолютно разных человека, пропасть между которыми увеличилась в геометрической прогрессии. И Нана стояла на берегу старого Учиха, хваталась за его теплое отношение к ней, добрую улыбку и надежду, что он давал ей своими словами.        — Тебе бы прекратить жить заблуждениями и вернуться в Коноху, забыв о нем и обо всем произошедшем, — Кисаме кивает собственным словам, он не знает, какие отношения их связывали раньше, но настоящее представляется ему одной большой глупостью. Нана отворачивается к алеющему закату, солнце почти скрывается за горизонтом, окрашивая небо во все оттенки красного. Напоминает рану на груди умирающего, открытую и сочащуюся кровью.        — Передай Итачи-сану, что я пойду на восток, проверю там еще одну небольшую деревушку, — отсалютовав Сенкецу, Кисаме бесшумно исчезает из комнаты. Нана мечется, между неизвестностью и словами Хошигаки, ей действительно следует бежать, бежать далеко и необязательно в Коноху. Страх тугим кольцом оплетает горло, а свежего вечернего воздуха из приоткрытого окна вмиг становится недостаточно, Нана оттягивает ворот водолазки. Что она скажет отцу о том, где пропадала, почему не смогла выполнить задание? А чего она ждет от Итачи сейчас? Глубоко внутри она панически боится признаться, что думает точно так же, как нукенин Скрытого Тумана. Для Учиха принципы первостепенны, сколько бы она не кричала и не доказывала ему обратное, он от них не отступится, заставит ее лишится этих мыслей, просто сделав вид, что он так же чувствует нечто большее, чем раздражение от нужды заниматься проблемами Наны. Хочется затянуть петлю на шее еще туже — вдыхать свежий морской бриз, пропитанный запахом йода. Опуститься под воду в ванной и больше не всплывать — наблюдать за карпами в пруду дома Учиха, под сопровождение стрекота цикад. Нана не знает. Ничего не хочет знать. Дверь в номер со скрипом отворяется, впуская в комнату пыль и Итачи. Нана спиной чувствует его присутствие, долгий, задумчивый взгляд — хочется передернуть плечами и обнять себя, но она только пытается придать лицу беспечности и оборачивается. Мысли стайками глупых птиц разлетаются, стоит ей заметить, как подтянутый живот нукенина скрывается под привычной кофтой, когда он вешает плащ на крючок в прихожей. Нана отводит взгляд, почему-то теряя всю свою уверенность. Итачи тихо хмыкает, бросает взгляд на две застеленные кровати и щиплет себя за переносицу в мнимом желании избавиться от тяжелых размышлений.        — Кисаме ушел, надеется, что выследит джинчуурики, — Нана обходит комнату, останавливается около покосившегося стола, говорит с толикой насмешкой, снова прячет за ней свой страх. Итачи проходит вглубь небольшой комнаты, замирает около Наны, вдыхая свежий аромат персиков с едва ощутимым запахом табака. Так пахнет на улицах, где кабаки оставляют двери открытыми на распашку, приглашают окунуться в мир алкоголя и развязности. Нане там не место, как, впрочем, и в компании Итачи. Но прогнать, а скорее отпустить ее, оказывается задачей крайне сложной. И Итачи хочется знать: это он слишком постарел и размяк или дело только в самой Нане.        — Кажется, вы отлично ладите, — Итачи присаживается на край стола, слишком близко к Сенкецу, она может чувствовать тепло его тела, отойти к окну кажется правильной идеей, но ее будто приклеивает к месту. — Привязалась к нему? Нана стреляет взглядом в Учиха, хватается за косу, нервно перебирая пряди. Хошигаки при всем своем зловещем виде и неприятном поведении не вызывает в ней плохих эмоций. Наоборот, она оказывается ему благодарна за то, что он открывает ей глаза на суровую реальность и говорит только правду. Рядом с Итачи слишком легко забыться и погрязнуть в надежде, что все еще можно было вернуть, склеить, починить.        — Хотела попрощаться, — Нана замечает блеснувшее удивление на дне черных глаз Итачи, то как напрягаются его руки, сжимая край стола. Не ожидал? Определенно. — Он, наверное, будет разочарован, что я не попыталась воплотить свои угрозы в жизнь, — она усмехается, но как-то нервно. — Рен в безопасном месте, там, где вы не сможете до него добраться, по крайней мере пока. С тобой я тоже не собираюсь сражаться. К восходу постараюсь добраться до границы с Конохой и укажу АНБУ на ваше местоположение, — Нана отворачивается, скрывает свое лицо в тени, она-то не умеет надевать на себя маски. А у Итачи душа как-то дергается, порываясь уйти в пятки. Он наперед знает, чем закончит свой монолог Нана, поэтому ничем помочь ей больше не может. Это ее решение, к каким бы последствиям оно в будущем не привело. — И вернусь домой.