Танатос

Нана передергивает плечами и вдыхает влажный лесной воздух, чувствуя, как нога едва не соскальзывает с ветки. Чудом удержав равновесие, она переводит дыхание и опирается на шершавый ствол, сердце отбивает безумный ритм в груди, будто желая пробить собою грудную клетку и выпрыгнуть на встречу рассвету. Оказывается, что люди могут умирать от разбитых сердец. Именно этот жалкий орган чувствует самую острую боль, когда все разрушается, подобно карточному домику, растоптанному великаном. И Нана не устает удивляться, как сердце, защищенное грудной клеткой, остается таким хрупким. Все, что ей остается, это прижимать ладошки к тому месту, где она могла почувствовать самые сильные толчки и отсчитывать удары до самого конца. Путь в Коноху неожиданно оказывается пустой тратой времени, вырытой могилой от которой веет холодом. Нана вглядывается в утреннее небо, прикидывая в уме, как далеко уже ушли Итачи и Кисаме. Боль от того, насколько спокойно Учиха выслушал ее и отпустил, осязаема, как будто окружающий ее спокойный лес превращается в страшного монстра. Нана пытается гнать от себя разочарование и обиду, что комком оседает в горле, но получается из рук вон плохо. Она эти занимается всю свою жизнь, а игнорировать эти чувства так и не смогла научиться. Чего еще она ждала? Что Итачи неожиданно все бросит, откажется от своих принципов и целей, и они будут жить, как прежде — тихо, мирно? Чушь. Нана меняет свой маршрут, двигается теперь на север, туда, где воздух пропитан солью и тяжелой влагой. Ее там никто не ждет и не знает, а что-то внутри тянет в Страну Воды, будто магнитом. Искать Саске, когда он в лапах Орочимару — невероятно глупо, но Сенкецу отмахивается от этого, с иронией замечая, что большинство ее поступков были лишены рационального мышления. Она подвластна эмоциям, импульсивна и глупа. Другое дело — страх, он ощутимый вкус крови на языке. И сейчас она чувствует, что как бы не храбрилась, нечто ужасное следует за ней по пятам. То нечто, что уже однажды успело ее догнать и лишить всего, что было важно. И даже смерть кажется ей теперь благословением, в отличии от того, что она уже пережила. Но Сенкецу точно знает, что ей еще рано умирать. Нана спрыгивает с ветки на влажную землю, пейзаж сменяется на серо-зеленый. Деревья по линии берега растут пышные, мрачные, время от времени красными всполохами боярышника выбиваются из общего пейзажа. А море пенится, накатывает волнами на серую гальку, омывает валуны. Нана хмурится, быстро избавляясь от любых признаков, указывающих на то, что она из другой деревни. Прячет протектор во внутренний карман, а пальцы обжигает холод металла с выгравированным на нем символом шиноби Конохи. Она успевает смириться, что уже никогда не увидится с Мисаки, Какаши и его командой. Это понимание дается ей легко, будто за нескольких дней в компании Итачи она научилась отпускать прошлое, шагая навстречу неминуемому. Скрытый Туман встречает угрюмой погодой и молчаливыми прохожими. Это место все еще опасное, враждебное, не зря же его называют Кровавым Туманом. А Нана, к собственному удивлению, не чувствует себя тут лишней, ей просто хочется знать, что она не похожа на Кисаме, который вырос в этих землях. Нана заглядывает в первую попавшуюся лавочку и покупает себе обед, желудок жалобно урчит от аппетитного запаха жареной рыбы. Еда едва не выпадает из ее промерзших рук, когда чьи-то пальцы крепко хватаются за запястье.        — Нана?! — осунувшееся лицо Касуми в первый момент даже успевает испугать Нану, но стоит в женщине признать родную мать, как внутри что-то обрывается. — Какого черта ты тут делаешь? Голос Касуми хриплый, надломленный — она либо много курит, либо много плачет. А, может, все вместе. Нана же ощущает укол вины, что ни разу не вспомнила о матери или о ком-то из своей семьи. Убегать от своего прошлого оказывается так легко и приятно, что сейчас она чувствует накатывающую панику от осознания всего, что натворила. Касуми же только крепче перехватывает запястье дочери, утягивает ее за собой в один из темных переулков, где в нос тут же ударяет концентрированная вонь. Нана морщится, прикрывая лицо свободной ладонью, разглядывает исхудавшие плечи Касуми, одежда на которых висит, будто на костях. Ей не нужно выпытывать у матери, как она оказалась в Тумане, все лежит на поверхности: пока Нана была нужна отцу, тот закрывал глаза на поведение своей женщины. Ветхое здание служащее сразу и кабаком, и местом жительства для его работниц, отталкивающее, неприятным. А Нана не может отделаться от ощущения, что все происходящее до смеха правильно, и место, просоленное морскими ветрами, и громкий смех пьяных рыбаков, доносящийся с первого этажа, и скрипучая лестница, ведущая на второй этаж. Даже они с Касуми вписываются в это место со своими осунувшимися лицами, багажом дерьма за спиной, тянущим их во тьму.        — Я не стану повторять свой вопрос во второй раз, — Касуми стягивает с себя накидку и бросает в угол комнаты на обшарпанное кресло. Место, где жила женщина, цветастое, мебель не считается друг с другом, будто собирают ее со всего мира. Не так, как это было в доме на холме, где мебель тоже была разнообразной, но при этом каким-то чудом выглядела, будто все так и задумывалось. Пахнет благовониями, а вид из окна навевает только желание пойти и утопиться в глубоком море.        — Разве отец не должен был выделить тебе хорошую квартиру? — Нана оглядывается кругом, обводит взглядом открытый шкаф, доверху набитый какими-то тряпками. Касуми морщится, заправляя в свою кисеру табак, ненавидя то, в каком положении ее оставил Асано, с каким позором выгнал из главного дома. И она не может не винить Нану, из-за которой и оказалась там, где все и началось. Но ненависть к господину Сенкецу оказывается сильнее, ощутимее, чернее. Касуми знает, что он ее никогда не любил, а всего лишь искал развлечения в портовом городке, и как-то не повезло, что она неожиданно для всех оказалась беременна его ребенком.        — Не называй его своим отцом, — Касуми машет на Нану рукой, плюхаясь на кресло у окна. — Единственное, что он тебе дал — мерзкие клановые техники, — она слегка щурится, разглядывая дочь. — Я никогда не любила кровь, — серый дым от кисеры клубится, стремительно покидая спальню через открытое окно. — И эти идиотские традиции клана. Удивительно, что мы все не посходили с ума в том доме и не перерезали друг друга, как Учиха, — Нана вздрагивает от слов матери, но спорить с ней не собирается, в какой-то мере, она более чем с ней согласна. — Хотя прецедент был. Нана удивленно замирает у небольшой рамочки на туалетном столике матери, с нее смотрит молодая Касуми, розовощекая и улыбающаяся. Незнакомый ей человек. Нана всегда знала, что, правила существующие в их клане должны будут когда-нибудь привести их к разрушению. Тоору об этом заикался и не раз.        — Прецедент? — Нана проводит пальцами по рамке с фотографией, оборачиваясь на Касуми, которая, оторвав взгляд от вида за окном, слегка выгибает брови и кривит губы в усмешке.        — Думаешь, Ханако была счастлива, когда Асано привел в дом новую женщину? — она стряхивает невидимые соринки со своей юбки, поднимает на дочь взгляд. — Или что произошло с первым сыном Асано? Никто о нем не говорит. — Касуми жеманно ведет плечами, будто рассказывает Нане какую-то милую шутку. — Смерть Тоору всех всколыхнула только потому, что никто не ожидал подобной наглости, Нана.        — Ты хочешь сказать, что за смертью Тоору стоит Ханако-сан? — Нана не может справиться с изумлением, ожидая услышать о матери что угодно, даже то, что на брата напал морской монстр, но не обвинение в этом жены Асано.        — Не будь наивной, Нана, — Касуми раздраженно вздыхает, хлопает по яркому креслу рядом с собой, обивка на нем пурпурного цвета с каким-то нелепым узором. — Сначала старший сын, потом Тоору, оба подавали огромные надежды. Будем откровенны, ни Нацумэ, ни Рейсукэ никогда не сравниться с сыном Мисаки, — она опускает ладонь на коленку дочери, которая, сидя в кресле, выглядит как инородное серое пятно среди всего этого буйства красок.        — Но как же Айко? — Нана всматривается в лицо матери, ищет в нем признаки того, что та невменяема, но впервые видит глаза Касуми настолько живыми и осознанными. — Ханако-сан не стала бы убивать собственного ребенка. Касуми укутывается плотнее в шаль, рассматривает дочь в ответ. Чувствует ли она раскаяние за то, что так и не приняла участие в воспитании родного ребенка? Нет. Она, вообще, детей не хотела, а рожала только по одной причине — остаться рядом с Асано.        — Ты права, собственные дети для нее всё, — Касуми криво усмехается, когда наклоняется ниже, от нее пахнет табаком и приторными духами. — Но говорил ли кто-нибудь о том, что вместо Айко на задание должна была отправиться Фуюка, а в последний момент миссию сделали секретной и было решено отправить шиноби из АНБУ?        — Откуда ты все это знаешь? — Нана скептически оглядывает мать, искренне пытаясь не искать в ней признаки безумия.        — Хорошо, когда все думают, что ты не в своем уме, тебя сразу сбрасывают со счетов, — Касуми жмет плечами, откидываясь обратно на спинку дивана, такого же яркого и нелепого, как и вся небольшая комната, как и вся ее жизнь. Нана отводит взгляд в сторону, пытается осмыслить услышанное, но хочется только смеяться. Сказанное матерью звучит как бред, совершенный и пьяный, но внутренний голос, протестует против здравого смысла.        — Не возвращайся, — Касуми выпускает дым из легких, чувствуя желанное головокружение. — Ты будешь следующая. Фуюка уже мертва.

***

Серые дни тянутся мучительно долго, Нана узнает, что мать работает в пабе на первом этаже, возвращается к тому, с чего все началось, и по какой-то абсурдной причине не чувствует от этого желания искупаться в ледяном зимнем море. Может быть, Касуми чувствует отпущение, свободу, которой не имела в родовом поместье Сенкецу, вынужденная каждый день наблюдать за мужчиной, которого любила, но который больше не любил ее. Оказывается, с мамой сойтись не так и сложно, Нана находит в себе силы закрыть глаза на ее безразличие. А, может быть, она просто привыкает к этому чувству, заглядывая в глаза дорогих людей и находя там только холод. Однако в этой дурацкой комнатке она не чувствует нужды таскать за собой камень, привязанный к шее, дышать здесь легко, несмотря на повышенную влажность.        — Что собираешься делать дальше? — Касуми мягко перебирает девичьи волосы, такие же огненные, как у нее самой. Нана приоткрывает глаза, вглядываясь в утреннюю дымку, из приоткрытого окна тянет сигаретным дымом, йодом и рыбой. Из моря возвращаются корабли со свежим уловом. Мирные дни, проведенные в этом странном месте, где ей было спокойно, подходят к концу, а у Наны нет ни плана, ни информации. Но мысль, что стоит попытаться вразумить хотя бы младшего Учиха, не покидает ее ни на мгновение.        — Мне нужно найти Саске, — Нана усаживается на широкий подоконник, промозглый ветер пускает табун мурашек по коже. Касуми хмурится, желание дочери ввязаться в проблемы очередного клана точно не могут радовать мать. И неожиданно она обнаруживает, что волнуется за благополучие своего ребенка, смотрит на Нану не как на существо, что разрушило ее жизнь, а как на юную копию себя, влюбленную и глупую.        — Один из клиентов недавно заикнулся, что сливает информацию Змеиному Саннину о делах Скрытого Тумана, — Касуми разглядывает крупные хлопья снега, укрывающего землю и невольно ежится, — говорит, что встречается с его учеником на южной границе каждый первый четверг месяца. Брови Наны буквально взлетают о удивления, ей хочется расспросить мать, какие еще сплетни ходят в том месте, где она работает, но и той информации, которой она с ней делится, более чем достаточно. Ее неясный план обретает форму, дает стимул двигаться вперед, куда бы не завела ее очередная авантюра.        — Спасибо, ты очень помогла, — Нана спрыгивает с подоконника, кидая быстрый взгляд на часы. Первый четверг месяца настанет уже через два дня, она может в размеренном темпе добраться до указанного места и еще останется время, чтобы устроить засаду. Касуми наблюдает за сборами дочери, а сердце ее не на месте. Что-то тревожно шевелиться внутри, но что именно, она распознать не может.        — Будь осторожна, Нана, — Касуми качает головой, наблюдая за тем, как дочь хватается за свой клинок. — Не дай любви вскружить тебе голову. Нана кивает и сообщает, что все будет в порядке, она сможет постоять за себя. Только вот одно Касуми знать не стоит — любовь уже очень давно вскружила девичью голову, заставляя Нану бросаться в омут и искать причины оказаться рядом с Итачи, искать способы спасти и его жизнь тоже. Несмотря на то, что Учиха так упоенно стремится к смерти.

***

Снег, укрывший землю, хрустит под чужими ногами, Нане стоит больших усилий, чтобы тут же не выскочить из своего укрытий и не броситься на младшего Учиха. С кулаками или объятиями даже она сама не уверена. Саске однако вырос, возмужал, а в черных глазах не осталось ничего ей знакомого. Так же, как и у его старшего брата. Мужчина, который и являлся информатором Орочимару, сплевывает себе под ноги, с осторожностью выходя из тени, на его лице читается недовольство, смешанное с недоверием.        — Ничего интересного для Орочимару-самы нет, — с прищуром оглядывая Учиха, сообщает мужик.        — Уверен в этом? — Саске расслабленно укладывает ладонь на свой клинок, чем заставляет информатора напрячься еще сильнее. Нана следит за тем, как мужчина тянется за пазуху и, чертыхаясь, выскакивает вперед, опережая Саске, который уже готов пустить в бой катану. Черные глаза распахиваются от удивления, Нана — последний человек, которого он ожидает встретить в этом месте. Прошло слишком много времени с того дня, когда он видел ее в последний раз, Нана тогда все еще надеялась его образумить, пусть в глубине души знала, что уже поздно.        — Искусство Крови: Узы Ихора. Нане же хватает всего мгновения, чтобы ранить себя сюрикеном и пустить чакру по венам, заставляя кровь тонкой сеткой связать информатора по ногами и рукам. Нана оглядывает извивающегося на земле мужчину, тот сыплет ругательствами, на что она только закатывает глаза.        — Нужно было оставлять больше чаевых, — Нана оборачивается и обращает все свое внимание на застывшего в нескольких метрах Саске. — Нам нужно поговорить. Он дергается, в неясном желание напасть или бежать. Чувство того, что Нана, подобно Наруто, заведет разговор о возвращении в родную деревню и отказа от мести, связывает органы в узел. Но Нана — не Наруто, Саске видит в ней того единственного человека, который остался с ним и после смерти его родных, переживал боль схожую с его, и это заставляет его остаться на месте. Он все еще не может найти для себя ответ, что же все это время держало Сенкецу на плаву, не давало ей пойти на дно. У него всегда была месть, толкающая вперед пинками в спину, а у нее даже ненависти не было. Нана всматривается в острые черты лица напротив, пытается увидеть там Саске, которого она знала, но одергивает себя, напоминая, что все они больше не те дети, которыми были. Нана выдыхает облачко пара и сокращает те несколько метров, отмечая каким высоким и плечистым стал младший Учиха. Он следит за ее движениями настороженно, словно дикий зверь, вглядывается в бледное лицо, в бездонные черные глаза, удивленно замечает, как в них отражается теплота. Это для него теперь чуждое, но по непонятным причинам заставляет немного расслабить пальцы, сжимающие рукоять катаны.        — Давно не виделись, Саске-кун, — Нана слабо улыбается, что и отдаленно не напоминает о ее старой улыбке.        — Да, давно, — кивает в ответ Саске, все еще чувствуя напряжение во всем теле. Они оба кажутся совершенно другими, чужими, но то, какие они сейчас, не меняет их общего прошлого и связи, созданной благодаря Итачи. Небольшой рёкан встречает обоих теплым воздухом и приятным запахом чего-то мучного. Нана выбирает столик в темном углу, заказывает травяной чай на двоих и к удивлению, и раздражению Саске ведет себя потрясающе непринужденно. Будто и не было тех лет, которые он провел со Змеиным Саннином, а она не металась в сомнениях, каждый раз возвращающих ее к началу.        — Ты сорвала мне встречу с информатором, — недовольно шипит Саске, пока Нана невинно хлопает ресницами.        — Сегодня я побуду для тебя информатором, — отмахивается она, разливая ароматный чай по кружкам. — У меня к тебе очень важный разговор, Саске. Он хмурится, пряча любопытство за своей чашкой, горячий напиток тут же опаляет горло, и в носу скапливается влага. Нана за мгновение становится непривычно серьезной, Саске не может вспомнить, когда последний раз видел ее такой. Не угрюмой или язвительной, а серьезной с непроницаемым лицом, когда в бездонных глазах не остается насмешливых чертиков, которых, он точно знает, Сенкецу понабралась от Хатаке.        — Что ты, вообще, здесь делаешь? — в голосе Саске слышатся грубые нотки, раздражение сквозит во взгляде, он всеми силами хочет, чтобы ей было некомфортно.        — Навещала родственников в Скрытом Тумане, — Нана жмет плечами, откидываясь на спинку стула, греет руки о горячую чашку, кожа неприятно покалывает. Саске с трудом сдерживает маску раздражения на своем лице, он готов был услышать что угодно, даже то, что это Наруто подговорил Нану на эту авантюру, но точно не то, что Сенкецу неожиданно обзавелась родственными связями в подобном месте. Кажется, проходит не меньше вечности с их прошлой встречи. Возможно, так оно и есть.        — И о чем ты хотела поговорить? — Саске вальяжно откидывается на стуле, разглядывает Нану сверху вниз.        — Об Итачи, — она видит, как быстро сменяется настроение Учиха, как тот едва ли не наклоняется к ней через весь стол. У Саске глаза загораются недобрым блеском, Нана замечает, как он весь напрягается, будто зверь перед прыжком на свою жертву. И вид такого нездорового возбуждения не может не пугать. В особенности при мысли, что брата он ищет только для того, чтобы убить.        — Что ты знаешь? — Саске опасно понижает голос, пока рука невольно опускается к рукояти катаны — он достанет информацию любым способом.        — Правду, — Нана вылавливает всплывшие чаинки ложечкой, поднимает взгляд от пальцев на катане к глазам Учиха, он хмурится. — Смерть Итачи ничего тебе не даст, кроме еще большего опустошения и одиночества, — она замолкает, подбирая нужные слова. — Твоя цель — это его смерть, а дальше что? Саске поджимает губы, старается не растерять раздражения и ярости, что помогают ему не задумываться о будущем. В словах Наны сквозит доля правды, он жалел о том, что в ту ночь Итачи оставил его в живых. Жалел, что не смог уйти на тот свет ребенком, не запачканным чужой кровью, не пробудив шаринган и не познав боль утраты. Но он жив, Итачи по какой-то причине оставил его в живых, и Саске упорно ищет этому объяснение, но находит его только в мести и ненависти.        — Это уже не твои проблемы, — Саске говорит сквозь зубы, теряет самообладание. — Ты знаешь где сейчас Итачи? Нана понятия не имеет, где находится логово Акацуки и вряд ли бы хотела располагать такой информацией, а тем более делиться с младшим Учиха. Она только устало трет лоб, разочаровано отмечая, какими же упертыми оказываются оба брата.        — Все, что я знаю, так это то, что твой старший брат страшный лжец, что в ту ночь все было не так, как нам казалось, и что вам нужно сначала поговорить, а не махать кулаками так, будто бы Боги не наградили вас интеллектом, — Нана выдает все на одном дыхании, борясь с желанием стукнуть по столу или глупой голове Саске. — Как вы, дураки, не понимаете, что вы оба живы! — ее голос срывается, она быстро оглядывается на единственного посетителя, что сидит в другой части небольшого зала. Саске мрачнеет, разглядывает Сенкецу тяжелым, долгим взглядом. И понимает, что так сильно действует ему на нервы. Нана действительно похожа на Наруто, такая же наивная и светлая. И Саске даже не пытается копнуть поглубже, осознать, что скрывается за этим всем: не глупость, а боль и страдание. Точно такие же как и у него, но он может их перенаправить в другое русло, сгорая заживо в нужде отмщения, а Сенкецу это и даром не сдалось. И да, ей обидно, что у нее нет такой возможности, как у Саске, чтобы встретиться с Тоору, поговорить с ним, рассказать, что ее печалит и камнем лежит на сердце. Нане не узнать правды из уст старшего брата.        — Твой брат, Нана, умер как герой, тебе в жизни не понять, какого это, когда старший брат вырезает всю твою семью, — Саске медленно поднимается из-за стола, возвышаясь над Наной, давя на нее своей чакрой. — Посмотри правде в глаза. Истина, от которой ты бежишь, заключается в том, что Итачи Учиха — убийца, заслуживающий того, чтобы его убили. Саске выдыхает пар, крупные снежинки кружат, оседают на земле, укрывая ту тонким белым одеялом. Нана на фоне елей, присыпанных снегом, выглядит очень гармонично, будто там ей и вместо, среди холодной красоты и хрупкой безмятежности. Саске отворачивается резко, в шее от этого простреливает. В груди как-то все неприятно сжимается, потому что даже он понимает, что Сенкецу ничего из этого не заслужила. Лучше бы Тоору никогда не приводил ее с собой на тренировку, никогда не знакомил ее с Саске и Итачи. Принесло бы это ей меньше боли? Конечно, нет. Просто тогда у самого Саске в груди не саднило от вида печальной Наны.        — Что ты собираешься делать дальше? — Саске ведет плечами, будто стряхивает остатки разговора. Нана приподнимает лицо, снежинки оседают на ресницах, холодят кожу щек, мысли беспорядочны, и чувство беспомощности поднимается волной с самого желудка. Она может вернуться в Туман, может вернуться в Коноху, но все это не принесет ей желанного облегчения. Только чужие руки, мозолистые и сильные, напоминают ей о доме, только в черных глазах, за которыми скрывается шаринган, она находит свое успокоение.        — Вернусь домой, — Нана оборачивается на младшего Учиха, в ее голосе ему чудится печальная ирония. — А ты? Саске сжимает челюсть, отводит взгляд в сторону, будто боится, что она сможет заглянуть ему под маску, увидеть, что скрывается за его злостью и безразличием. Он знает, что его единственный верный путь тот, по которому он идет, и Саске не собирается идти на поводу у Наруто или Наны и сходить с этой устланной пеплом тропы.        — Ты и сама знаешь, — голос его звучит фальшиво грубо, оттого он и сам морщится.        — Мне так жаль, Саске, — он невольно вздрагивает от этих слов, надломленного голоса Наны. — Я не смогла тебя спасти.        — Ты себя спасти не можешь, Нана, — Саске поджимает губы, хмуря брови. — И несмотря на это, пытаешь помочь мне, — кривит губы, как будто следующие его слова доставят ему физический дискомфорт, — Итачи, всем тем, кто твоей помощи не заслуживает. Нана разглядывает профиль Саске, несколько снежинок оседает на ониксовых ресницах, и ей до болезненных спазмов в груди жаль, что ему так рано пришлось повзрослеть. Свежий снег скрепит под ногами, Нана мягко притягивает Учиха за плечи, обнимает, по какой-то только ей известной причине знает, что больше они не увидятся. Саске в кольце хрупких девичьих рук замирает мраморным изваянием, возмущение накатывает волной, смешивается с раздражением и он почти выворачивается из чужих объятий.        — Это последний раз, когда мы видимся, — Нана заставляет его безвольно опустить руки, побороться с неясной нуждой закрыть глаза и прильнуть к девушке, ощутить чужое тепло и поддержку. — Не глупи, Саске-кун. Это последние слова, которые она ему говорит в этот вечер, когда они разошлись в разные стороны, а снег замел следы, у Учиха на сердце неспокойно, он решительно закатывает глаза на замечание Наны, что больше они не увидятся. И пусть Саске тешится тем, что разрывает все узы, которые тянули его к свету, напоминали о хорошем, в глубине души, он надеется встретиться с Сенкецу, когда его путь мести будет окончен.

***

Нана разбивает тонкую кромку льда, умывает лицо ледяной водой, тут же жадно глотая ртом воздух. Пути назад, как и вперед, больше нет, она снова буксует на месте, пытаясь найти ответ на вопрос, который толком и не может сформулировать. Нана вслушивается в голос ночного леса и прежде, чем впасть в отчаяние, чувствует знакомую чакру. Страх подкатывает к горлу, сжимает его стальными тисками. Выброс адреналина сгоняет Нану с гладкого валуна у озера, заставляет выхватить короткий клинок. Нана, затаив дыхание, прислушивается к чужим осторожным шагам, а через мгновение к озеру выходят двое. Ночь безоблачная, а луна висит достаточно высоко, чтобы осветить знакомые лица. Рейсукэ присаживается на корточки, обводит пальцем небольшую лунку, что несколько секунд назад проделала Нана и поднимает взгляд на застывшую сестру. Нацумэ обходит берег, походка у него расслабленная, на правом боку в такт шагам покачивается короткая катана с гербом клана Сенкецу.        — Так-так, Нана-чан, плохой из тебя охотник, — старший брат склоняет голову, в его тоне сквозит насмешка. У Наны начинает сосать под ложечкой, неприятное чувство скручивает органы, она слегка отступает, задевая низко висящие ветви и сбивая с них снег. Рейсукэ опирается на свое копье, наблюдает за происходящим со стороны, а в глаза бросает то, как напряжены его ноги и руки, будто в любое мгновение он готов сделать смертельный бросок своего оружия.        — Что вы здесь делаете? — Нана всем тело ощущает тяжесть оружия в своих руках, придает голосу беспечности.        — Выполняем твое же поручение, — Нацумэ с интересом разглядывает следы какой-то птички. Что-то остается недосказанным, Нана это понимает по блеснувшим в лунном свете глазам Рейсукэ. — Так и знал, что Учиха на тебя плохо повлияют, Нана-чан. Нана отходит к заледеневшему озеру, старается не упускать из виду обоих братьев. Напряжение хорошо ощущается в воздухе, кажется, его даже потрогать можно. Нана чувствует, как быстро колотится сердце, как разгоняет кровь по венам, хватит небольшой царапины, чтобы активировать технику и защищаться.        — Фуюке вы тоже помогли с ее заданием? — Нана наблюдает за тем, как на мгновение на лицах братьев проскальзывает удивление. Рейсукэ с легкостью перекручивает копье, втыкая его в землю перед собой.        — Ты поэтому не вернулась и сбежала? — Нацумэ бросает хмурый взгляд на брата, сам невольно напрягается всем телом. — Испугалась, что станешь следующей? Второй близнец хмыкает, интонация насмешливая, пренебрежительная, у Наны от этого бегут мурашки по загривку. Не остается больше никаких сомнений в словах Касуми, и ей от этого даже хочется рассмеяться — какой же абсурд. Тоору был прав — на них лежит проклятье, и вот оно настигло и ее. В одном только мать Наны ошиблась, они все уже сошли с ума, оставалось только перегрызть друг другу глотки.        — И кто же из вас двоих займет место главы клана? — Нана почти что старается, чтобы слова ее звучали не саркастично.        — Тебе ли не все равно? Ты к тому моменту будешь рядышком с любимым Тоору кормить червей, — угроза и обещание срываются с губ Рейсукэ так просто, что Нана невольно отступает назад.        — Мы здесь не для этого, — Нацумэ поворачивает голову в сторону брата, выразительно смотрит, напоминая, что сейчас важнее. — Наступаем на пятки твоему дорогому Учиха, — разглядывает младшую сестру сверху вниз, она бледна, как, укрывший землю, снег. — Какого же будет удивление отца, когда он узнает, что ты вела беседу с младшим братом того ублюдка. Нана прикусывает язык, проглатывая слова старшего брата, в них столько желчи и неприязни, но им все еще неизвестно, что до этого она успела провести несколько дней в компании разыскиваемых нукенинов. Нана тяжело сглатывает и оборачивается на Нацумэ, тот присаживается около озерца, стучит пальцем по льду.        — Я подумала, что Саске может знать, где находится его брат, — холодный ветер бьет в спину, треплет светлые волосы, Нана возвращается взглядом к Рейсукэ, он не спускает с нее глаз. Нана же пытается играть роль, чтобы не было подозрений — якобы она и сама занимается тем, что ей было поручено с самого начала, но знает, что актриса из нее, мягко говоря, плохая. Старшие братья это тоже знают, Рейсукэ срывается с места первым, неуловимой стрелой оказывается возле Наны, а острие копья замирает в опасной близости к яремной вене на шее.        — У тебя всегда были проблемы с самоконтролем, — Нана медленно выдыхает, ощущая холод металла. Брат закатывает глаза и тут же оборачивается на него, ощущение чужой, гнетущей чакры бьет поддых, Кисаме появляется на краю небольшой поляны первым, скалится и удобней перехватывает Самехаду. Нана же пользуется всеобщим замешательством, уворачивается от направленного в нее копья и разворачиваясь, бьет по локтевому суставу Рейсукэ. Он издает рык, тут же теряя интерес к двум фигурам в темных плащах. Одной рукой перехватывает копье, тупой стороной бьет в живот младшей сестры, заставляя ее отлететь к ближайшему дереву. Нана ощущает мерзкий металлический привкус во рту, воздух застревает где-то в горле, не успевая сориентироваться, пропускает еще один удар в плечо. Старший брат не церемонится, загоняет копье под ребра, хватает второй рукой за горло, заглядывая в помутневшие от слез глаза.        — Ты предательница, подохнешь тут в грязи, — шипит ей в лицо, удобнее перехватывая свое оружие и вызывая у сестры болезненный стон. — Рядом со своим ненаглядным Учиха.