Анатомический театр

Вывернутым наизнанку снегирём Мика сидит в тёмном парке. Скамейка отдаёт таким холодом, что даже длинный подол куртки не спасает. Мика сам не понимает, холод это или подол, но что-то из них бордовым цветом струится по тощим бёдрам, приближается к коленям и стыдливо останавливается, будто бы боится запачкать потёртые джинсы. Домой не хочется от слова совсем. Кровавый поникший фантом блуждает среди деревьев, сливается с ними, растворяется в шуме редких машин и, кажется, в очередной раз теряет частичку себя среди зловещих веток и тусклых отблесков истощённых фонарей. У Араши дома тепло, пахнет выпечкой и чем-то сладким. А ещё у Араши есть горячая вода и миллион гелей для душа на любой вкус. Мика старается смыть с себя отчаяние и запах чужой кожи, поэтому трётся губкой до красноты и внимания совсем не обращает на льющийся из душа кипяток. Есть в этом что-то слишком интимное, когда чужой запах забирается тебе под кожу и уходить отказывается, как бы ты не старался. — Мика-чан, тебе чай с чабрецом или с мятой? — Голос Араши приглушённо доносится из-за двери, но это не мешает ему сохранять все те же тёплые интонации. — Если что, то могу налить просто молока! — Налей с мятой, пожалуйста. Приходится на мгновение выключить воду и остаться наедине с чутким паром, окутывающим всё естество Мики. — Эм, Нару-чан… — Да? — А есть что-то… Посущественнее чая? Араши смеётся так, будто Мика сказал милейшую глупость на свете, так светло и легко, так по-доброму. — Конечно есть, Мика-чан, ты же знаешь, что я всегда найду, чем тебя накормить. У Араши истончившиеся запястья и из улыбки боль сочится, несмотря на всё её тепло. Мика, только что вылезший из душа, думает, что не заслуживает этой вымученной доброты, что ему стоило просто вернуться домой, рассыпаться по столу вместе с кучей разноцветных фантиков и уснуть за швейной машинкой, пытаясь забыться в ворохе пыльных тканей. — Спасибо. — За что? — Ты знаешь, есть за что… Ты всегда рядом, заботишься обо мне дурном, а я прихожу разбитый весь и заставляю тебя улыбаться, Нару-чан, хотя знаю, что тебе самому не легче. Араши передёргивает всего, он хватается за чайник, как за спасательный круг. — Это ерунда всё. — Наруками смеётся уже как-то неловко. Мика опять черту перешёл. Оба понимают, что сделано это из лучших побуждений, но в Араши трескается что-то каждый раз, когда к нему в душу лезут. Мика не собирается там ворошить всё, Араши уверен. Он неловкими прикосновениями лишь пригладит бардак внутри. — Всё-всё ерунда, Мика-чан. Но глаза Араши так не говорят. Они переливаются всеми оттенками неутомимой боли и Мика не уверен, это вся боль Араши, или он находит отражение и собственной. На чужом диване в светлой квартире не так уж и страшно, тени костлявыми руками не обвивают тощую спину, не лезут в душу, оставляя там страшные царапины и склизкие следы. — Не спишь? Араши в ночнушке похож на призрака, вылезшего прямиком из детских мультфильмов. — Да не спится как-то, сам видишь. — Ляжем вместе? И они ложатся на узкой кровати, неловко переплетаются конечностями и сопят что-то неразборчивое, надеясь на благосклонность завтрашнего дня. Телефон Мики подаёт признаки жизни, принимает одно отчаянное сообщение и затухает вновь. Им всем нужно просто переждать сегодняшнюю ночь.