Будни комиссара Моро

Он терпеть не мог дни, когда город погружался в затишье. В периоды этих нечастых, вынужденных остановок в вечных догонялках Искандер буквально сходил с ума, не зная куда себя деть. Как спокойно жить человеку, который привык, что его жизнь — сплошная работа? Годе говорил ему, что нужно расслабиться. Годе говорил ему, что нужно отдохнуть. Годе говорил ему, что нужно взять паузу и «угомониться на пару деньков». А Моро ненавидел эти чертовы паузы больше всего на свете — работа помогала отстраниться от рефлексии, от ненужных дум о прошлом, в конце концов просто помогала привыкшему к постоянной нагрузке мозгу не ржаветь, покрываясь пылью безделья. Когда за его спиной закрывалась входная дверь квартиры, Искандер понимал особенно ясно, что теперь от самого себя не уйти, не спрятаться в кабинете, не закрыться кипами бумаг, и тем более не сбежать на срочный вызов. Вместе с тишиной жилище встречало его давящими на сознание темными стенами и низкими потолками. Он занимал себя как мог, разгребая скопившиеся залежи немытой посуды и нестиранных вещей, приводя личные записи и документы в порядок, и все быстро, слаженно, как будто нет права притормозить, замереть хотя бы на мгновение — иначе нельзя, иначе начнут одолевать мысли, далеко не всегда приятные. Преданно верный режиму, в дни «отпуска» Искандер начисто забывал про него, упахивая себя бытовыми делами настолько, насколько это в принципе возможно, лишь бы упасть в постель и забыться сном до утра. Правда, уснуть сразу для неспокойного Моро слишком большая роскошь, и вовсе не от того, что ему трудно расслабиться. … Потому что стоит закрыть глаза, стоит попытаться отключиться от всего происходящего и вдруг отвлечься на проскользнувшую мысль, заостриться на ней, как становится тише. Но, спустя мгновение — слишком шумно. Словно стены падают, и волна воспоминаний захлёстывает его множеством голосов. Чужих, незнакомых и встреченных раз может в жизни; родных, заученных до каждой ноты, каждой интонации; живых и мертвых. Он открывает глаза — но не видит ничего. Только кромешная темнота. Тени прошлого сдавливают кольцо вокруг. Он желает вжаться спиной в стену, встретить опасность лицом к лицу, но она повсюду, а он… Он стоит в пустоте, и у него больше нет ни опоры, ни защиты. Только голоса. Только лица. Только вина. И она говорит с ним мужским баритоном, растягивая гласные. Отчим. Он и стоит ближе всех, смотрит сверху-вниз, и ухмыляется. Надменно. Гордо. «Медлительность твой крест. Ты рассчитываешь слишком долго и бьешь поздно. Это твоя вина.» — Ложь… Мягкий, тихий тембр вдруг обволакивает разум, заглушает отчима, на второй план отводит издевательские ноты, и Искандер невольно поворачивается на нежность, вглядывается в пустоту. Мачеха?.. «Невозможно все предугадать и выжидать, мой милый. Иногда нужно рисковать… Иначе будешь виноват.» — Непр-равда… И голос женщины исчезает под напором резкого вскрика, истеричного, громкого настолько, что режет барабанные перепонки. Искандер жмурится до ярких разноцветных искр, распахивает глаза, смотря перед собой и видя перекошенное бледное лицо в обрамлении рыжих волос. Андре. Кто же ещё. «Это все из-за тебя! Он был бы жив сейчас! Спасение десяти жизней в обмен на одну все равно херовая идея, Искандер! И это будет лежать на тебе! Твоя вина!» — У меня не было выхода… Это было вынужденно… Он оглядывается затравленно, сердце с каждым ударом бьется медленнее, больнее, в самые ребра отбивая трещины. Воспалённый взгляд скользит по мутным очертаниям, и Моро все яснее чудятся во тьме лица — то одно, то другое, они сменяют друг друга в стремительном калейдоскопе. И голоса осаждают вместе с ними, оглушая и парализуя, заставляя сползать все ниже, закрываясь руками. «Ложь? Кому? Всем? Или себе?..» Ближайший сгусток мрака принимает вполне конкретные черты, и Искандер, узнавая его с первых же секунд, цепенеет. А после скалится зло, сжимая кулаки до побелевших сухожилий. Отец. Милый, образцовый папаша. Только его нравоучений и не хватало. — Ложь… Все ложь… И ты — тоже! С размаху Моро бьет ненавистное лицо в переносицу. Потом ещё раз. И ещё. Вбивает носовые хрящи в выемку черепа до хруста, до задней стенки. Не хочет замечать, что под ликом, чертовски похожим на него, пустота растекается густыми, вязкими пятнами крови. Его крови. Голоса вокруг будто звереют, громкость выкручивают на максимум. Голоса рвут на части то, до чего не успели дорваться в прошлый раз. Голоса заполняют собой все. А после них остается ничего.