Будни комиссара Моро

Дышать. Только дышать. Надо сохранять спокойствие. Нельзя терять голову, нельзя давать себе расслабиться… В шкафу темно и тесно, верхушка, кажется, почти давит на голову — а до нее ещё полтора метра. Полтора метра, которые с каждым вдохом сжимаются сильнее. Сашка старается не думать об этом. Не думать. Не думать… Только дышать. Медленно, по чуть-чуть, стараясь сосредоточиться только на одном. Тонкие пальцы отстукивают нервно по предплечьям повторяющийся темп, все быстрее и быстрее — раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, раз-два-три… Тощие колени подпирают створки дверей, ноги уже почти не ощущаются, и мальчишка пытается кое-как подвигаться, кровь разогнать по венам. Получается плохо, катастрофически не хватает места. Душно. Тесно. Каждый шорох от собственного тела оглушительно громко бьет по ушам. Сашка прикусывает губу до металлического привкуса, проглатывает разом, и комок мышц в грудной клетке отвечает ритмом таким напористым, будто норовит кости пробить навылет. Но мальчишка жмурится до цветных пятен, затылком упирается в заднюю стенку, и пыль оседает на вьющихся волосах невидимым, но ощутимо-душащим облаком. Не обращать внимания. Не концентрироваться… Дышать. Только дышать. Снова пальцы танцуют — раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре… Обида подступает к горлу душащим комком. Сашка знает — здесь его не любят с первого же дня, но не понимает до сих пор, зачем так жестоко эту неприязнь в него вбивают. По правде говоря, лучше бы и сегодня он остался только с парой синяков и ссадин, все лучше, чем сидеть в клетке без возможности выбраться. Он уже пробовал, пытался выбить кажущиеся изнутри хрупкими дверцы, и все оказалось бесполезно. Остаётся только ждать. Ждать, в голове прокручивая одни и те же заевшие слова, что сердце режут похлеще тысячи ножей. «Веник-веник, неврастеник!» Сашка головой трясёт, пытаясь сбросить наваждение — не выходит. «Веник, а порычи! Ну пор-р-рычи, ну!» Кадык щемит от рвущихся наружу всхлипов — он рот зажимает ладонью, чтобы стихнуть. «А где твои деревянные идолы? Покажи, утырок!» Пальцы на щеках оставляют царапины — от пыли саднят свежие следы. «Опять парашу читаешь, дай сюда!» Запах влажных страниц застрял в переносице — как не старайся, а все не исчезает. Скрип чужих шагов он слышит будто бы во сне, гулко и приглушенно, и чем ближе они раздаются, тем страшнее становится. Сашка не знает, что ждать от их владельца, а потому потуже сжимается в комок, выглядывая наружу исподлобья. Дышать. Только дышать. Нужно быть готовым ко всему. Вырывающиеся всхлипы гаснут на языке, Сашка замирает всем телом. Привычный танец для пальцев — раз-два-три-четыре… Кто-то проходит мимо шкафа. Кто-то спокойно оставляет запертого мальчишку за спиной, и спешит по своим делам. Сашка не обижается, Сашка все понимает. Он привык к этому, привык, что один черт кому-то сдался тихий хилый пацан. Пропал так пропал. Черт с ним. Осталось только привыкнуть к пыли, осевшей во рту, как и к ощущению, что за дверьми не воздух — а земля. Метра полтора. Как до верхушки шкафа. Как до поверхности от гроба.

***

— Ты сегодня поразительно задумчив. Годе наблюдал за Искандером очень внимательно, даже пристально, пытаясь заранее высмотреть в синих глазах ответ. Комиссар дёрнулся, к начальнику повернулся заторможенно и взглянул как будто сквозь, улыбаясь стеклянно. — Воспоминания любят пр-риходить в самые «нужные» моменты. — Он плечами повел так, словно хотелось раздвинуть шире стены лифта, и как только двери раскрылись быстро «вынырнул» в просторный отдел, вдохнул успокоено полной грудью. Мартен, следующим за ним, заметил сменившееся умиротворением напряженное выражение на лице товарища. — Тебе так не нравятся лифты? — с порога спросил Годе, когда дверь комиссарского кабинета закрылась, а Искандер подошел к столу. — С чего ты взял? Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре, от предплечья до кисти. Вдох. Выдох. Ничего не значащая улыбка уголком губ. — Вид у тебя был не впечатляющий. — А когда он был хотя бы «удовлетвор-рительным»? Раз-два-три-четыре, уже по столу, кончиками пальцев ощущая слой пыли. Искандер нахмурился, медленно стер салфеткой белёсую «наледь». Так лучше. Так спокойнее дышится. — Говорят, что клин клином вышибается… — осторожно предположил Мартен. Улыбка Моро сменилась кривой усмешкой, пока использованную салфетку он выкидывал в урну: — Я стар-рый дядечка с устоявшейся психикой, Мар-ртен. Клин на мне уже не ср-работает… Раз-два-три-четыре. Вдох. Выдох. Сконцентрироваться. Улыбнуться. Стенки шкафа, скрипя, дрожали от давления распрямленных плеч, понижая давление. На время. Пока что. — … Только если с р-радикальным фатальным исходом.