По камням по острым

Оллария жужжит как разворошённый пчелиный улей, когда по улицам начинают гулять сплетни - Итан Окделл, второй наследник Надора, приезжает в Лаик. Самуэль Савиньяк закатывает глаза и удобнее устраивается в кресле. Его отец ходит по кабинету, перечитывая письма от короля, и бубня себе под нос. - Ты станешь моими ушами и глазами, - говорит старший из присутствующих, останавливаясь и усаживаясь в кресло, - в Лаик. Рафаэль занят другими важными делами. Ну конечно, брат только окончил службу и засел в кабинете во дворце подобно отцу. Надор уже сорок семь лет был и не был частью Талига. Для всех остальных государств Талиг казался прочным и сплочённым, но только жители знали, что это не так. Надор и Кэналлоа в любой момент могли отделиться от страны. И всем во дворце это щекотало нервы. Потерять обе провинции, было бы сигналом о слабости Талига и все враги бы точно ринулись в атаку. В старом аббатстве не было ничего примечательного. Само здание наводило тоску и печаль. Кельи были маленькими, но на дрова в этот раз здесь не скупились - натопили, так натопили. Увидеть второго наследника Надора он смог уже только на ужине. Русые волосы, что слегка вились. Глаза, переходили из темного серого ободка ближе к зрачку в серо-голубой цвет. Итан Окделл улыбается, разговаривая с каким-то то ли графом, то ли бароном. На удивление он быстро нашёл себе круг общения. Слишком желающие подружиться были отсеяны сразу и теперь кусали локти от невозможности приблизиться. Самуэль слишком пристально смотрел на него и был пойман. Он не был удивлён, когда его остановили в тёмном, едва освещённом коридоре: - У вас ко мне какое-то дело? Вы так пристально смотрели на меня. - Мне просто интересно, что кроется за маской беззаботности, - Савиньяк усмехается. - Уверяю, у вас ещё будет время узнать об этом, - Окделл улыбается и проходит мимо, но даже не думает задеть плечом или сделать что-то ещё, просто исчезая за дверью своей кельи. Во время уроков он сдерживается и не стремится стать лучшим. Вечерами его можно увидеть в библиотеке или услышать музыку лютни из его комнаты. Он ярко улыбается обретённым друзьям и саркастически отвечает на подначки недоброжелателей, сверкая глазами. На взгляды самого Самуэля отвечает ухмылками или приподнятой бровью. Они перекидываются дежурными фразами, но как таковое не общаются. В письмах отца, в каждой ровной строке, скользит недовольство, и младший Савиньяк, без зазрения совести скармливает кусачие строчки пламени камина. Настроение портится, но никто из присутствующих в аббатстве этого не замечает. Они веселы после возможности выбраться в город и спешат поделиться впечатлениями. Самуэль прячется в самом тёмном углу, но Окделл находит его. В руки всовывает свёрток с клюквой в сахаре и на удивленный взгляд усмехается, говорит, что сладкое поднимает настроение, а сама ягода очень полезна. - Не смотрите на меня так, - пожимает русоволосый плечами, - если бы я хотел вас отравить воспользовался бы другим способом. И уходит, больше ничего не сказав. А после следует нечаянное ранение во время урока фехтования и ливень, после которого поджидает приступ лихорадки. Все шишки мироздания падают на голову Самуэля и это откровенно раздражает. Однако остаться один на один с мыслями ему не даёт все тот же Окделл, каждый раз, возвращающийся с прогулки с чем-нибудь вкусным. - Сидите, тухните, тут в четырёх стенах, - усмехается Итан на заданный вопрос, - мне не нужен спятивший от скуки сосед. В этот раз в свертке кусок мясного пирога, а во фляжке вино сдобренное медом и пряностями. После подобного времяпровождения препровождения Савиньяк сам не замечает, как вливается в компанию Окделла. Они группой из шести человек сидят в библиотеке, обсуждая, то или иное произведение или выбираются в город, чтобы весело посидеть в таверне. Письма отца по-прежнему острые и гневные, но хорошо горящие в пламени камина. День Святого Фабиана наступает слишком быстро. Самуэль третий в списке, в то время как Итан, на экзаменах специально не выделяющийся, занял седьмое место. Этот невозможный человек подмигивает ему, когда наступает время клятвы и ухмыляется широко. Улыбка идёт ему больше, чем серьезное выражение лица, что появлялось у него каждый раз при чтении корреспонденции из дома. И почему-то с этого момента потребность видеть и знать, что происходит с Итаном, становится нестерпимой. Встречи на празднествах при дворе слишком редки. Итан со своим монсеньором почти постоянно находится за пределами города. Самуэль же проводит время среди пыльных трудов о законах, откровенно скучая. Письма друг другу являются отдушиной от серой скучной повседневности. Сообщение о ранении Итана заставляет Савиньяка бросить все и умчаться в чужой дом, чтобы почти без приглашения ворваться. Слуга провожает его до комнат Окделла и исчезает за дверью. Итан усмехается, видя гостя, и хлопает рядом с собой, приглашая подойти. Его плечо и грудь прочно, но не туго обмотаны чистой, свежей повязкой и в комнате ощущается отчётливый запах лекарственных трав. Чувство облегчения настолько кружит голову, что Савиньяк, не осознавая, что делает, подходит слишком близко, усаживается на кровать и прижимается собственным лбом к чужому: горячему и чуть влажному от выступившей испарины. А понимая, что перешёл черту, собирается отодвинуться. - Отрадно видеть, что не только во мне бурлят подобные чувства, - шепчет Итан, подаваясь чуть вперёд и касаясь потрескавшимися сухими губами чужих губ. Скол, появившийся на лице статуи, полностью перечеркивающий его, на главной площади, в ночь нападения на Итана Окделла, суеверные называют знамением. Другие же обвиняют живых и пытаются отыскать вредителя, чтобы воздать по заслугам. Ни те, ни другие - не правы. Это не знамение, это предупреждение всем затаившимся интриганам-паукам в тёмных уголках столицы.