Призрачный реквием

Смелость — это умение бояться, но действовать.

Марк Твен

***

Было ли в этом мире что-то хуже того случая, когда Джессика Моррис подлила мне в волосы клея и обрезала их на глазах смеющихся девочек? Или когда Джеймс МакКолл на кануне окончания восьмого класса распространил ложные слухи о том, что презираемая всей школой сиротка «заразна» и больна всевозможными венерическими болезнями? А может все рекорды возможной жестокости побил именитый квотербек пропащей Харрингтонской школы, что подговорил своих дружков сорвать с моей блузки все пуговицы прямо перед всем классом? До одного дня я праведно считала, что испытала на своей шкуре все, что было только возможно. Но лишь с виду безобидный завтрак за столом Слизерина доказал диаметрально противоположное. Потому что я чувствовала на себе тяжесть их взглядов — оценивающие, презрительные, недоумевающие, и не могла найти в себе сил даже сдвинуться с места. Подобно брошенному в самое сердце серпентария мышонку я понимала, что если сделаю хоть одно неверное движение — и меня растерзают на множество мелких кусочков. — Министерство окончательно сошло с ума, — изящно наморщила точенный носик старшая из близнецов Нотт, поражающая не только холодной красотой своего безупречного, как у всех чистокровных волшебниц лица, но и искусно заплетенных в высокую прическу темных волос. — Эти новые реформы о правах полукровок и магглорожденных… — на этом моменте, она бросила на меня выразительный взгляд. — …просто верх абсурда. Кусок яичницы, который я пыталась проглотить, застрял прямо в горле. Ведь Моргана говорила обо мне. — Абсолютно согласен, — с готовностью подхватил ее брат, Валериан. — Куда только катится наш мир? Скоро и домовых эльфов начнут назначать главами департаментов. — Ах, а ведь этот бедняга так старается, — мелодично рассмеялась хрупкая и несильно старше меня самой светловолосая слизеринка, откусывая кусочек сельдерея. — Трупная свеча, а не министр, — лениво протянул Родольфус, вызвав волну нового тихого смеха у миловидной девушки, которую, кажется, звали Селина. Несмотря на то, как странно было слышать с какой серьезностью подростки обсуждали политику, на нервах я вспорола кожицу на нижней губе, всеми силами вцепляясь в зажатую в руке серебряную ложку, силясь подавить неумолкающую дрожь, и задаваясь лишь одним единственным вопросом. Зачем он притащил меня сюда? Чтобы унизить? Показать мое место? Но я ведь и так прекрасно знала это. Знала, к какой касте отныне принадлежу, хотелось мне того или нет. — Эй, Басти, — донесся до ставшего ужасающе чутким в момент всеобщего давления слуха приглушенный шепот нехорошо поглядывающего в мою сторону Мальсибера. — Что задумал твой брат? Какого Мерлина он притащил эту грязнокровку за наш стол? Не отрывая взгляд от содержимого своей тарелки, Рабастан недовольно дернул плечом: — Отстань, Дориан. От ироничности судьбы мне хотелось просто напросто удариться в слезы. Смех кончился еще на этапе развития и все остальные рецепторы чувств заполнило пренеприятнейшее чувство де-жа-вю. Знакомые перешептывания за спиной. Почти привычное ощущение чьих-то презрительных взоров. Так и бросающееся на глаза открытое игнорирование… Только там, в средней школе Харрингтона, меня не окружали потенциальные убийцы с волшебными палочками, которые были все равно что оружием массового поражения. Я украдкой бросила осторожный взгляд на расположившегося прямо напротив Родольфуса, невозмутимо намазывающего тост маслом, будто и не замечавшего витавшее в воздухе напряжение, несмотря на то, что являлся его первопричиной. Мотив его действий было сложно разгадать даже на скидку. — О, вы только посмотрите! — разорвал монотонные звуки нагоняющих скуку разговоров пронзительный выкрик Крауч, одной из тех девочек, что громче всех смеялась над тем, как я восприняла не самый радужный прием змеиного дома. — Наша маленькая грязнокровка никак не может оторвать своих мышиных глазенок от Родольфуса! По спине в ту же секунду проскочил непрошенный холод от того с какой готовностью каждый из слезеринцев побросал свои дела, вперив немигающий взгляд. Одни хихикнули, другие презрительно фыркнули. — Что такое? Маленькая грязнокровка втрескалась в чистокровного? — продолжила издеваться Кассандра. — А про шансы-то не забыла? Бедняжка, да на тебя даже домовой эльф не посмотрит! Щеки в ту же минуту обдало огнем от охватившего унижения, которое разом заполнило изнутри, прикипев к легким и сделав невозможным сделать хотя бы один свободный вздох. — Я… я не… — Что «не»? — с ухмылкой передразнила Крауч. — Даже два слова связать не можешь? Неудивительно, ведь ты просто жалкая, никчемная… Я сжалась, чувствуя, как к глазам подступают предательские слезы. В висках застучала кровь, а рот неловко распахнулся с так и не сорванными с него просьбами остановиться. Казалось, весь зал имеет честь лицезреть устроенный одним единственным режиссером спектакль. Равнодушный, так и тонущий в ужасной скуке взгляд, которым одарил меня насмешливо изогнувший бровь Лестрейндж, мол, сделай хоть что-нибудь интересное, стал последней каплей. Не выдержав, я резко вскочила со скамьи и бросилась прочь из Большого Зала, преследуемая ядовитым оглушающим смехом Кассандры и других членов рассадника змей. Но перед тем как скрыться за дверью, я успела заметить, как на вишневых губах Родольфуса расцвела циничная улыбка. Словно все пошло именно так, как он и предполагал. «Он обещал сожрать меня», — истерично пронеслось в охваченных хаосом мыслях. — «И теперь приступил к исполнению своей жатвы».

***

Первое правило при школьном буллинге — никогда не показывай собственного страха ополчившимся против тебя агрессорам. Они почуют его, словно голодные волки, и безжалостно разорвут твою слабую тушку на части, потому что страх — это слабость, роскошь которой может позволить себе не каждый. Особенно когда ты маглорожденная на факультете отпетых змей. В памяти до сих пор был свеж позорный момент моего трусливого побега из Большого Зала. Как я стирала слезы с зареванного лица, пролетая мимо недоуменно оглядывающихся вслед студентов. Тогда я дала себе слово — никто и никогда больше не увидит моих слез. Проклятые чистокровные могут подавиться своей голубой кровью, мне все равно, но торжествовать над моим хладным телом я им больше не позволю. В реальности, где доброта принимается за слабость, существуют определенные правила выживания среди обитающих здесь хищников, и, к своему счастью, я знала их все. Знала, потому что когда-то давным-давно выучила это ценой синяков, порванной одежды и растоптанного достоинства. Знала, потому что прежде была вынуждена бороться за одну возможность вернуться домой целой, а не по частям, каждый божий день. Второе правило — веди себя как ни в чем не бывало, всегда помни страх — все равно что красная тряпка для быка. Ходи на занятия, отвечай на вопросы преподавателей, непринужденно выполняй домашнее задание. Делай вид, что ничего не происходит, даже когда в спину врезаются насмешки и издевки, от которых кровь в жилах стынет. Я старательно следовала этому правилу на протяжении всех последующих затем недель. На «Зельеварении» сосредоточенно измельчала ингредиенты, игнорируя гадкий строй шепотков за спиной. На «Трансфигурации» первой поднимала руку, когда профессор Макгонагалл задавала очередной заковыристый вопрос. На «Чарах» прилежно отрабатывала движения палочкой, пропуская мимо ушей издевательские комментарии однокурсников. Это было даже привычно. Добровольно погружаться в плотный вакуум, чтобы не дать им добраться до самой хлипкой части своего жалкого характера. Третье правило — избегай опасных мест, даже если придется пожертвовать собственным комфортом. Женские туалеты, раздевалки, пустынные коридоры — все это самые горячие или, иначе говоря, «идеальные» места для травли. На мое счастье, мне удалось освоить дезиллюминационные чары, позволяющие практически сливаться с окружением. Это заклинание буквально стало моим спасением. Всякий раз как я замечала стайку поджидающих старшекурсниц или еще кого подозрительной наружности, мне удавалось либо незаметно проскользнуть мимо, либо спрятаться за доспехами или гобеленом, пока те не проходили мимо. Четвертое правило — ни при каких обстоятельствах ни за что не оставайся одна. Как бы парадоксально это ни звучало, но толпа — лучшая защита. В библиотеке я всегда старалась садиться поближе к мадам Пинс, хотя мечтала забиться в самый дальний угол, уютно обстроившись книгами. В Большом зале выбирала место рядом с преподавательским столом. А все свободное время проводила в своей комнате, обложившись учебниками. Постепенно эта тактика начала приносить плоды. Обо мне будто… забыли. Я превратилась в так называемую «невидимку», тихо скользящую по коридорам Хогвартса — незаметную, неслышную, несуществующую. Слизеринцы вспоминали обо мне с каким-то удивлением лишь на уроках, когда я поднимала руку или получала чересчур высокий балл за безупречно написанное эссе. Даже Родольфус, которого моя трусливая душонка панически боялась встретить вновь после того злополучного завтрака наконец потерял ко мне всякий интерес. Впрочем, что еще взять с занятого четверокурсника, у которого наверняка были дела поважнее, чем издевательства над маленькой, никому не нужной грязнокровкой. Мне даже начало казаться, что у меня получилось, даже если для любого другого человека эта меланхоличная жизнь была сродни пытке, после всех пережитых издевательств ниспосланный богами шанс представлялся настоящим благословлением. Это был мой собственный стратегический путь выживания в этом враждебном мире — пусть невидимки, призрака, чье имя почти не поминают всуе. Возможно, именно таким образом мне бы удалось спокойно доучиться до самого седьмого курса, не привлекая лишнего внимания… И господь будет мне свидетелем, но был ли предел моей наивности? В тот проклятый вечер я по собственной нерасторопности засиделась в библиотеке дольше обычного, увлекшись книгой по «Древним Рунам», которые мы будем проходить лишь во втором курсе, а когда опомнилась, было уже почти время отбоя. Торопливо собрав все раскиданные за столом вещи в сумку, я поспешила на выход, на ходу доставая палочку для ставшего чуть ли не родным чар хамелеона… Но не успела — из темноты библиотеки меня внезапно дернули за локоть, заставив невольно пискнуть в кратком испуге. Острые корешки книг больно впились в спину, но я едва ли обратила на это внимание, парализованная страхом при виде нависшего надо мной мрачной, угрожающей тенью… Лестрейнджа. В тусклом свете далекой свечи его лицо казалось вырезанным из мрамора — такое же холодное и прекрасное в своей магнетической красоте. В глубине черных глаз мерцала сама бездна, которая затягивала внутрь, обещая ничего кроме… боли. Несколько мучительно долгих мгновений он просто глядел на меня, слегка склонив голову набок подобно хищной, демонической сове, словно изучал особо интересный экспонат в музее. — Как интересно, — протянул он терпким на слух, хрипловатым голосом, от которого по спине пробежало стадо мурашки. — А я-то гадал, куда подевалась наша маленькая грязнокровка. А она, оказывается, просто научилась хорошо прятаться. Его поражающие своим холодом пальцы скользнули по моей щеке — легкое, почти нежное прикосновение, от которого по телу прошлась дрожь липкого, неудержимого ужаса. Я зажмурилась, пытаясь справиться с подступающей к горлу паникой. — Открой глаза, — тут же приказал Родольфус. — Я хочу видеть твой страх. Беспомощно мотаю головой в приливе отчаяния, отнюдь не храбрости, как могло показаться на первый взгляд, лишь крепче сжимая веки. Может, если я буду достаточно долго притворяться, что его здесь нет, он просто исчезнет? Знаю, что глупо, что это совершенно немыслимо. Но какие еще у меня имелись варианты? — Империо. Повинуясь чужому, даже не озвученной вслух воле, мои голубые очи послушно дрогнули и приоткрывшись, уставились прямо в червоточину его бездонного темного ока. Мысли вертелись в уме роем надоедливых мух, одна быстрее другой, но наибольшее смятение нагнал лишь с виду безобидный вопрос, о том, где именно была его палочка. Я не видела ее. Где? Карминные уста потомственого аристократа растянулись в тонкой усмешке, любуясь расцветающей на моей лице целой гаммой чувств. — Так-то лучше. А теперь расскажи мне, какое заклинание ты использовала. Я прикусила губу, отчаянно сопротивляясь затуманивающему сам разум давлению. Хотелось подчиниться, услужить как и подобает любой преданной собаке но… Нельзя! Нельзя выдавать свой единственный способ защиты. — Молчишь? — он наклонился ближе, обдавая запахом черного ладана и чего-то более вязкого. Давящего. — Ну что ж, давай подумаем вместе. Что может использовать маленькая грязнокровка с ее слабой, испорченной магией? Издевательский тон чужого голоса больно резанул по сердцу, заставив его противно сжаться, отчего я немедленно вжалась в полки, желая провалиться сквозь землю. — Может быть… «Обскураре»? Нет, слишком сложно для твоей грязной крови… «Камуфактум»? Тоже нет… Каждое предположение сопровождалось легким постукиванием длинного пальца по линии моего подбородка, словно он отсчитывал все имеющие варианты. — А-а-а, — в долгожданной догадке блеснул глазами озаренный Лестрейндж с плотоядной улыбкой. — «Дезиллюминационные чары». Конечно. Самое простое решение для маленькой книжной крысы. Я прав? Я вздрогнула, и по его торжествующей улыбке поняла — попалась. — Как предсказуемо, — скучающе вздохнул Родольфус, наматывая на все тот же палец прядь моих волос выбившихся из одной из светлых кос. — П-пожалуйста, — шепчу сдавленным, тихим голоском, ненавидя за то, какой мольбой было пропитано каждое слово. — Пожалуйста… оставь меня в покое. — Оставить тебя в покое? — Родольфус отстранился но лишь за тем, чтобы заглянуть мне в глаза и несмотря на то, как сильно сопротивлялось все изнутри, я вынуждена была послушно лицезреть клубившуюся внутри него тьму. — После того, как ты так искусно избегала меня все это время? Нет, ma petite, это было бы слишком просто… А затем все звуки окружающего мира поглотила одна лишь гнетущая, тяжело давящая на нервные клетки ти-ши-на. Единственным звуком, пожалуй, стало только мое прерывистое дыхание и легкий шелест пальцев Лестрейнджа, лениво перебиравшего светлые пряди. И этот обманчиво невинный жест пугал сильнее любой угрозы — словно затишье перед бурей. Пугающее и одновременно завораживающее зрелище. Кажется, я начинала понимать, что чувствовали загнанные в ловушку кролики под гипнотически смертельным взором удава. — Знаешь, милая, — наконец произнес чистокровный с мечтательным придыханием, будто признавался в любви или собирался вручить неоценимый подарок. — А ведь я должен наказать тебя. Мир замер, свернувшись до двух маленьких щелей, из которых на меня смотрела сама бездна. — Н-нет, п-пожалуйста, я не хотела… Я-я просто… — слова путались, превращаясь в бессвязное бормотание и за это мне хотелось проклясть свой язык. — Тш-ш-ш, — прижал палец в губам, заставив замолчать, оказавшись настолько близко, что я могла различить золотистые искорки в глубине черных глазах. — Не плачь, ma petite sotte. Ты же понимаешь, что сама во всем виновата? Каким же таким дивным образом случайное столкновение в купе спровоцировало такую цепочку событий моему разнесчастному уму было неясно. Да и сам Родольфус эффектно заткнул всю какофонию метущихся дум одним невесомым прикосновением своих губ к моему лбу. Однако, добрыми ли были у него намерения или злыми, от столь нежного жеста меня, увы, затрясло лишь сильнее. — Я был так добр к тебе, — его голос, мягкий как шелк, был страшнее любого крика, словно шипение напрягшейся кобры перед броском. — Столько времени готовил ту встречу… Такое особенное представление… А ты? Отплатила мне полной неблагодарностью. Изумленно моргаю, не понимая, к чему он клонил. Какое представление? Как здесь оказался замешан театр? Что же такого, а главное зачем он готовил все это? — У тебя есть выбор, ma petite impure, — растекшаяся на его лице улыбка была подобна улыбке ангела на фреске церкви — прекрасная и безжалостная в своем сиянии. — «Круцио» или «Вериги Судьбы». Клятва больше никогда не использовать дезиллюминационные чары. Загнанный врасплох разум просто отказывался воспринимать услышанное. — Что? — потрясенно выдохнула в ответ. — Но… мы же всего лишь дети! Э-это слишком… Я осеклась, напоровшись на эти отвратительные в собственном безучастии глаза. В них не было ничего детского — только бездна тьмы и какого-то извращенного удовольствия от вида животворящего ужаса своей маленькой жертвы. То есть… меня. — Так что же? — едва не промурлыкал Лестрейндж с довольной усмешкой. — Круцио? Говорят, боль очищает душу… Или обет? Такая малость — просто быть всегда… видимой для меня. — Я… выбираю… — щеки обожгли ручейки потекших слез, которые я даже не потрудилась вытереть. — Вериги. П-пожалуйста… позволь мне выбрать вериги. — Умница, — не скупился на похвалу Родольфус. — Я знал, что ты сделаешь правильный выбор. Его палочка едва уловимо коснулась открытого участка моей кожи, оплетая тонкими серебряными нитями, что не касаясь, обвили мое запястье со всех возможных ракурсов. В этом было даже что-то символичное. В том насколько тонкими и легкими казались будущие клятвы, несмотря на грядущие за ними последствия. — Клянешься ли ты, Эстер Уильямс, — с готовностью сжал мою руку Лестрейндж, даже не пытаясь скрыть удовольствие от своего триумфа. — Никогда более не использовать «дезиллюминационные чары»? — Клянусь, — нервно сглатываю, чувствуя, как магия впивается прямо в подкорку кожу. — Клянешься ли всегда оставаться видимой для меня? — Клянусь… — И клянешься ли помнить, — иронически улыбнулся он. — Что это наказание — акт моего милосердия? Я подняла на него заплаканный взгляд невысказанных сожалений и выдавила ломкое: — Клянусь. — Да свяжет клятва нас навсегда, и пусть судьба разорвет того, кто ее предаст, — мрачно заключил Родольфус, благодаря чему серебряные нити вспыхнули в последний раз и впитались с протяжным треском. Вериги были заключены. — Вот и все, — утешающе пробормотал он, целомудренно целуя мое запястье, том самом месте, где еще недавно пульсировала магия его обета. — Теперь ты больше не сможешь исчезнуть. Когда оковы судьбы наконец перестали отзываться несуществующим жжением, я не выдержала. Слезы, которые пережили уже не первый потоп, навалились с новой силой и хлынули несдерживаемым потоком. Часть меня просто отказывалась понимать причину этой бессмысленной жестокости. Я не стеснялась признать себя слабой, а потому не могла подавить обиду на то, что для кого-то эта слабость выступала призывающим маяком в мрачном море. — За что? — голос дрожал настолько сильно, что сбивался на всхлип. — За что ты так со мной? Родольфус окинул меня задумчивым взглядом, словно всерьез обдумывал свой ответ. — Знаешь, что я больше всего презираю в этом мире? — медленно, вдумчиво спросил он затем и так и не дождавшись ответа, продолжил. — Страх. Этот отвратительный, липкий яд, что разъедает волю, заставляет людей дрожать, прятаться по углам, жалко сжиматься в надежде, что их не заметят… Его ноготь лениво скользнул по моей щеке, оставляя за собой огненно-колючий след. — Но ведь ты не из таких, ma petite, верно? — в темных глазах Лестрейнджа заплясал опасный огонь. — Я увидел это в тот день, когда ты осмелилась бросить мне вызов. Такая храбрая маленькая грязнокровка… Я послушно кивнула, боясь, что даже шепот может стать поводом для его новой вспышки ярости. — Родольфус! — раздался вдруг чей-то молодой голос за стеллажом. — Ты здесь? — Да, Валериан, — небрежно откликнулся Лестрейндж, не сводя с меня пытливого взгляда. — Уже иду. — Поторопись, — прогудел другой голос, более низкий и грубый. — Селвин прислал сову. Он еще мгновение пристально всматривался в мое лицо, словно высекал его в подкорку памяти, прежде чем резко отстранился. — Не забывай о нашем уговоре, — прошептал Родольфус, проводя большим пальцем по моим не перестававшим дрожать ни на одну секунду губам. — И помни: отныне я всегда буду знать, где ты. После чего развернулся и растворился в тенях лабиринта книг, словно его никогда здесь и не было. И лишь затем, когда его тяжелая, удушающая собой любую живность аура больше не давила невыносимой тяжестью, я позволила себе сползти по книжным полкам на пол. «Что я наделала?». На что только согласилась? Вериги судьбы — это не просто магический контракт. Это древняя, темная магия, которая связывает твою душу не хуже древних цепей. И теперь эти цепи навсегда приковали меня к Родольфусу Лестрейнджу. Я больше не смогу спрятаться. Не смогу исчезнуть. Буду вечно чувствовать на себе его взгляд, зная, что он в любой момент может запросто меня найти. Происходящее упорно напоминала часть какой-то извращенной игры или «спектакля», правила которой мне никто не удосужился сообщить. Спустя минуты, показавшиеся настоящей вечностью, приглушенные голоса слизеринцев наконец стихли, оставив наедине с гнетущей тишиной библиотеки и пожирающим изнутри страхом. Страхом, который он так презирал.

***

Примечание

Ma petite — моя маленькая (с фр.) Ma petite sotte — моя глупенькая (с фр.) Ma petite impure - моя маленькая нечистая (с фр.) Непреложный обет (англ. Unbreakable Vow) — закреплённая с помощью чар клятва, нарушить которую невозможно: нарушителя ждёт неминуемая смерть.