Призрачный реквием

Ты не боишься. Ты думаешь, что боишься, но это не страх. Это твоя слабость.

Тайвин Ланнистер

Игра престолов

***

С того злополучного дня мир, который только начинал возвращаться к черно-белым краскам, приобрел зловеще темный окрас, превратившись в бесконечную игру кошки-мышки, где мне, конечно, же была уготована участь жертвы. Слизеринцы, будто получив негласное разрешение своего короля, открыли настоящую охоту. Каждый шаг по холодному коридору бесконечных подземелий отзывался эхом далекого прошлого — совершенно другого мира, другой школы, но тех же преследователей. Только тогда они кричали про «Грязную нищенку!», а теперь шипели не менее злобное «Грязнокровка». Ненависть, стоит отметить, отдает одним и тем же вкусом везде, ведь преследует лишь одно желание: Унизить. Растоптать. Уничтожить. Средняя школа Харрингтона служила убежищем лишь днем, потому что стоило прозвенеть первому звонку, как она тут же превращалась в настоящую камеру пыток. И я могла видеть в этом определенную закономерность, просто декорации стали роскошнее, а методы изощреннее. Вместо подножек — заклинания, вместо толчков — проклятия. Мои книги то и дело «случайно» загорались прямо в сумке, чернила в пергаментах расплывались причудливыми узорами аккурат в тот момент когда профессора просили что-либо прочитать, а однажды собственная мантия и вовсе начала душить меня прямо посреди урока «Зельеварения» под глумливые смешки «заботливых» сокурсников. Но хуже всего было отнюдь не это. Хуже всего было осознание того факта, что я снова оказалась в этой замкнутой петле. Как в те дни, когда всеми силами оттягивала момент возвращения домой, зная, что за дверью ждет пьяный отчим с его «воспитательными беседами». Когда каждый шаг по темной лестнице отдавался противной дрожью в коленях, а в голове билась одна единственная мысль: «Господи, только бы он уже уснул». Схожие чувства, тот самый всеохватывающий мандраж, я испытывала, встречаясь взглядом с Лестрейнджем. Конечно, он больше не предпринимал каких-либо попыток заговорить, но для «счастья» мне было достаточно его присутствия — тяжелое, вытесняющее из себя все связные мысли. В гостиной он все чаще наблюдал за мной с ленивым интересом хищника, прекрасно знающего о том, что пойманная в лапы добыча никуда не денется. И был прав. У меня действительно не было шансов. Вериги горели на запястье незримым клеймом, напоминая о том, что поздно. Больше никаких попыток спрятаться и глупых мечтаний о том, чтобы стать невидимым никому призраком. Отныне я всегда должна была оставаться на виду — беззащитная мишень для их жестоких развлечений. Иногда, страдая от бессонницы в своей постели, я вспоминала тот день на Лондонском мосту. То насколько ледяными были объятия Темзы, как легко было закрыть глаза и позволить порывистому течению унести себя прочь, смыв все грехи. Тогда мне наивно думалось, что хуже уже быть не может. Судьба наглядно показала, что я ошибалась. Ведь в магическом мире раздражающего тебя человека можно было не просто толкнуть или ударить — здесь можно было запросто заставить живую цель для издевок танцевать против ее воли, лишить голоса, причинить боль, не оставив ни единого синяка. Несмотря на то, как сильно хотелось плакать от этих ужасных мыслей, я сдерживалась. Правда старалась. Но иногда, когда становилось совсем невмоготу, как в детстве залезала под одеяло, прячась от монстров взрослого мира и давала волю слезам. Как странно — тогда я мечтала о магии, наивно верила, что она решит все проблемы. А теперь… теперь я почти жалела о том, что получила второй шанс. *** Сегодняшнее утро выдалось особенно тяжелым. После бессонной ночи в библиотеке из-за затянувшихся исследований над эссе по Трансфигурации, глаза нещадно слезились, а в ушах отдавался какой-то механический телевизионный шум от неимоверной усталости. Там, где чистокровные впитывают магию с молоком матери, как по факту действительно слабой магглорожденной, мне приходилось буквально продирать себе путь к солнцу, начиная практически с нуля, компенсируя все теоретическими знаниями. Сегодня, например, пришлось просидеть до самого рассвета, раз за разом переписывая осточертевшее эссе, пока идеальным не стало почти каждое слово, что было моей последней державшейся на добром слове надежной — безупречное выполнение домашних заданий. — Превращение живого в неживое требует особой концентрации, — строго декламировала Макгонагалл, прохаживаясь между рядов. — Именно поэтому я попросила вас подготовить обоснование к этому закону… Сухой тон ее голоса доносился до моих несчастных ушей словно сквозь толстую вату. Я украдкой потерла глаза под очками, пытаясь взбодриться. — Посмотрите, наша грязнокровка совсем выдохлась, — рассмеялась сидящая сзади Беллатрикс. — Может, ее пора обратно отдать к магглам? Там хоть поспать сможет спокойно. Ее подружки согласно захихикали, но я только крепче стиснула перо, делая вид, что полностью поглощена конспектом. В этом деле главное не реагировать. — Мисс Уильямс, — внезапно окликнула меня профессор. — Будьте добры, покажите ваше эссе о трансформации живых организмов. Торопливо кивнув, тянусь за ним к сумке, ведь пергамент лежал именно там, где я его и оставила — между учебником по «Чарам» и конспектам по «Зельеварению». Но стоило мне коснуться него, как медленно, словно в кошмарном сне тот рассыпался в моих руках мелким песком. Время словно застыло. Я застыла, в оцепении наблюдая за тем, как песок струится сквозь пальцы, унося за собой часы кропотливой работы, десятки исписанных строчек, труды нескольких бессонных ночей… Где-то за спиной раздался злорадный смех Беллатрикс, к которому присоединились другие голоса. Даже якобы доблестные гриффиндорцы не сдержали улыбок — видимо, неприязнь к «грязнокровке» оказалась сильнее факультетского соперничества. — Мисс Уильямс? — в смягчившемся голосе Минервы звучало лицемерное понимание. — Я так понимаю, ваше домашнее задание не готово? — Но оно было! — в отчаянии всплеснула руками. — Я всю ночь писала и могу… — К сожалению, — вздохнула она, словно принятое решение в самом деле далось ей нелегко. — Я не могу принять такое объяснение. Я предупреждала вас о важности этой работы. Боюсь, вам придется отработать наказание — сегодня вечером, в Зале Трофеев. По классу прокатилась волна новых смешков. — Да, профессор. Молча кивнув, я пристыженно опустила голову, чувствуя как слезы неприятно жгут глаза. В опустошенном сознании крутилась только одна единственная мысль — как же я устала. Устала от постоянных унижений, от ужаснейшей необходимости постоянно быть начеку, от этого бесконечного противостояния, в котором у меня нет ни единого шанса на победу. Просто у-с-т-а-л-а.

***

Методичная очистка старых запылившихся кубков было в чем-то успокаивающим занятием, хоть я и старалась не думать о том, сколько их еще осталось. Тусклый свет висящих на стенах факелов отражался мягко спадал на начищенную бронзу, заставляя почувствовать горький привкус елейного… волшебства. «За особые заслуги перед школой», — рассеянно прочитала я вывигрованную надпись, машинально водя тряпкой по холодному металлу. Это невольно напомнило мне другой трофей. Маленькая, пластиковая медалька, края букв которой стерли детские потные пальцы — «За успехи в учебе», которую я получила еще в начальной школе. Стоила она, наверное, от силы пару центов, но гордость и радость принесла немалую. До сих пор помню как хвалилась ей отмахивающейся матери, а на следующий день… Джессика Моррис и ее мерзко хихикающие подружки отобрали медаль и выбросили на первом же обеденном перерыве в школьный туалет. «Нищебродке не положены награды», — сказала она тогда, толкая меня на хладный пол. С искусанных губ сорвался тяжелый вздох, когда я качнула головой, прогоняя непрошенные воспоминания. Казалось бы, начало новой жизни, но боль в груди все та же. — Какая трогательная картина. Чарующий низкий голос прозвучал так неожиданно, что я едва не уронила кубок, когда поворачивалась назад, прижавшись спиной к холодному стеклу. Сердце пропустило удар, прежде чем заколотилось с удвоенной силой. Ведь я знала этот голос. Возможно, даже слишком хорошо. — Маленькая грязнокровка так старательно выполняет свою грязную работу, — издевательски продолжил Родольфус. — Прямо как в маггловском мире, да? Наверное, тебе даже нравится — напоминает о доме. Близость между нами сократилась до жалкого минимума, когда он небрежно оперся об витрину плечом. В неровном свете факелов его точенное лицо казалось вырезанным из слоновой кости — прекрасное и безжалостное в своем первозданном виде. — Я… я просто отбываю наказание, — едва слышимо пробормотала я в ответ, с трудом отнимая от него взгляд. Когда бездна смотрит на тебя в ответ, становится удивительно сложным не отвлекаться на нее. — Знаешь, — поделился он странным, задумчивым тоном, наклоняясь так близко, что я почувствовала его дыхание на своей щеке. — В детстве у меня совсем не было игрушек. Я недоуменно моргнула, скосив на него обеспокоенный взгляд, пока торопливо натирала уже до блеска очищенный кубок. На что Лестрейндж тихо рассмеялся, словно прочитав все мои мысли. — Отец считал, что наследнику древнего рода не пристало размениваться на такие глупости, — продолжил он, рассеянно поглаживая пальцем мою скулу — почти нежно, словно любимого питомца. — «Лестрейнджи не играют», — скопировав надменные интонации, фыркнул темный маг. — «Лестрейнджи учатся побеждать». Его пальцы скользнули ниже, очерчивая линию подбородка, отчего я замерла, боясь пошевелиться. — Но знаешь, что самое забавное? — Родольфус сделал почти не слышимый шаг вперед, встав едва не впритык, касаясь губами моего уха. — Я научился находить иного рода… развлечения. Внезапно он резко клацнул зубами у самой моей шеи, заставив испуганно вскрикнуть и вжаться в стекло. А затем, пока я с тяжелой отдышкой переводила дух, не отнимая от него широко распахнутых в смеси ползучего страха и достигнувшего апогея шока глаз, этот… этот законченный аристократ откинул голову назад и расхохотался. Звонко и до неприятности заразительно, словно зловредный мальчишка, выкинувший удачную шалость. — Какая ты пугливая, ma petite, — довольно промурлыкал Лестрейндж, вновь напуская на себя серьезный вид. — Как маленький кролик, — чужой палец мягко огладил мою нижнюю губу, слегка надавив. — Такая же маленькая, испуганная… и хрупкая. Я сглотнула, чувствуя, как предательски дрожат колени. Слова чистокровного пугали до дрожи, но в то же время… в то же время в них слышался какой-то странный, едва уловимый вызов. Словно он ждал от меня чего-то большего, чем просто страх. Призывал… бороться? А затем его рука плавно скользнула ниже, обхватывая шею, отчего из разума вытеснялись все здравые мысли и я задрожала в отвратительном, диком ужасе, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Знаешь, насколько легко сломать шею кролику? — горячо выдохнул он мне в губы. — Одно неверное движение — и все кончено. Быстро. Быть может даже милосердно. Слезы покатились по щекам прежде, чем я успела их сдержать. Его близость душила — не физически, а чем-то другим, темным и вязким, что, казалось, сочилось из каждой открытой поры чужого тела. Это было подозрительно похоже на то же ощущение предсмертного омерзения, которое я испытала еще при первой встрече в поезде, только в тысячу раз сильнее. От подкатившей к горлу истерики ноги окончательно отказали, и я безвольно сползла по стеклу на пол, судорожно хватая ртом воздух. Мне было все равно как жалко я выгляжу, хотелось только одного — чтобы все это наконец закончилось. Чтобы он ушел. Чтобы все это оказалось просто кошмарным сном. Размывающаяся от слез черная фигура Лестрейнджа возвышалась надо мной прекрасным и страшным предвестником смерти, словно античное божество, чья темная магия могла засушить тебя до смерти. — Пять минут, — вынес он с холодным разочарованием. — Мне понадобилось всего пять минут, чтобы превратить тебя в это. Развернувшись, Родольфус направился к выходу, пока я тщетно пыталась унять дрожь во всем теле, потерянно оглядываясь ему вслед. Пять минут. Да, ему хватило пяти минут, чтобы разрушить те крохи спокойствия, что я пыталась построить последний месяц. Чтобы напомнить мне мое место. Чтобы показать, насколько я на самом деле беспомощна перед ним. Когда шаги за ним наконец стихли, я неловко обхватила свои колени руками и разрыдалась, перестав себя сдерживать. Плакала, стыдясь своего страха, стыдясь той наивной девочки, которая когда-то имела глупость мечтать о волшебстве. Если бы она только знала, что магия может быть такой жестокой.