Призрачный реквием

Ты наслаждаешься порочностью, а потом коришь себя за это удовольствие.

Ганнибал

***

Возвращение в Хогвартс было подобно погружению в ледяную воду — резкое, болезненное, выбивающее из легких весь воздух. Как резкий переход канала на телевизоре от семейной комедии к заправскому ужасу. Злые издевки, болезненная на слух насмешка, обидные подножки в коридорах и испорченные разлитыми чернилами учебники. Сплошная череда мелких, но болезненно впивающихся в свою жертву унижений. Я снова училась ходить, прижимаясь к стенам. Снова училась быстро есть, почти не жуя, чтобы поскорее покинуть Большой зал. Снова училась проверять каждую книгу, каждое перо, каждую чернильницу на наличие каких-либо проклятий. Выживание стало моей первостепенной задачей. Особенно на фоне подозрительно забывшего о моем существовании Лестрейнджа. Иногда я ловила на себе его задумчивый взгляд в гостиной, хотя он и не пытался больше каким-либо образом запугать или заговорить, что, пожалуй, пугало больше всего. Как затишье перед бурей. Или роковой момент прыжка вставшего на дыбы хищника. Попытки закопать саму себя в библиотеке стали казаться уже отчаянными, потому что я будто бы пыталась доказать что-то… и ведь даже не знала кому. Себе или им? Да и что именно? Что я достойна магии? Что имею полное право находиться среди них? Ох уж эти глупые наивные мечты. Февраль довольно незаметно сменился мартом, принеся с собой промозглые ветра и серое небо. Я считала дни до Пасхи, до новой встречи с родителями. Только мысли о доме помогали держаться на плаву и не сломаться совсем уж окончательно. Хотя предательские мысли нет-нет да проскальзывали в особо сложные моменты на пути к Астрономической башне, чьи острые камни у подножья так и манили к себе. Простое движение вперед, несколько секунд падения — и все закончится. Никакой боли, никакого страха, никаких унижений. Но потом я вспоминала Мадлен — ее нежную улыбку, теплые руки, запах французских духов, Гаррета — его добрые карие глаза, веселый смех, крепкие объятия, и вздыхая, ругала себя за эту слабость. Потому что не могла. Не могла причинить им такую боль. Не могла разрушить их счастье таким ужасным проступком. Так и жила — между отчаянием и надеждой, между страхом и решимостью, между прошлым и настоящим. Училась. Выживала. И… ждала.

***

СВИ-И-И-ИСТ Пронзительный и режущий уши свисток футбольного судьи разрушил тишину гостиной словно сигнал военной тревоги. Я вздрогнула, крепче сжимая карандаш и тщетно попыталась сосредоточиться на домашнем задании. Дроби. Просто дроби. Ничего сложного. — Какого черта этот идиот просто стоит на месте?! Явный пенальти! — надрывается криком мужской голос с дивана. Звякает очередная бутылка пива. Украдкой бросаю взгляд на часы — всего шесть вечера, а он уже почти в стельку. Впрочем, ничего нового. Каждый вечер одно и то же — футбол, пиво, крики на телевизор. А потом… Нет. Не думай об этом. Лучше сосредоточиться на задаче. — Если три пятых числа равны двадцати семи, то чему равно… — бормочу я себе под нос, пытаясь заглушить невыносимые звуки телевизора. Карандаш предательски дрожит в пальцах, оставляя на бумаге кривые линии. Снова свисток. На этот раз Боб вскакивает с дивана, расплескивая алкоголь на потертый ковер. — Да что ж ты творишь, слепая ты скотина?! — воет он на экран. — Это ж надо быть таким… Я сжимаюсь, втягивая голову в плечи. Только бы не заметил. Только бы не… — Эй, ты! — обращенный ко мне голос заставляет замереть от страха. — А ну прекрати там скрести! От этого звука уже башка раскалывается! — Я… я делаю домашнее задание… — Домашнее задание она делает, — издевательски ухмыляется он. — Больно умная стала, да? И надо ли оно тебе? Все равно залетишь как мамаша в один день и окажешься под… Я зажмуриваюсь, пытаясь не слушать. Футбольный матч гремит на всю комнату и… СВИ-И-И-ИСТ . . . Резко дернувшись, прихожу в себя в кромешной темноте. Сердце под грудью колотилось как бешеное, а во рту казалось поселилась сама пустыня. Несколько секунд я никак не могла понять где нахожусь, все еще вслушиваясь в те пронзительные свистки судьи, пока реальность не обрушилась на мой разум тяжелой кувалдой — кладовка. Меня заперли в кладовке. «Пусть грязнокровка посидит тут и подумает о своем месте!» — кажется именно это заявила Беллатрикс, прежде чем хлопнула дверью под высокое хихиканье своих мерзких подружек. Медленно выпрямившись, морщусь от боли в затекших мышцах. Сколько же времени прошло? Час? Два? Больше? В маленьком помещении без окон было просто невозможно определить верное время суток. Дрожащими руками я нащупала в темноте стены, аккуратно вставая на ноги. Колени предательски подгибались. В голове туманилось от голода — я пропустила ужин из-за ниспосланного «наказания». Когда я неуверенно дернула за дверную ручку, то с удивлением обнаружила что та легко поддается на встречу. Неужели они забыли запереть дверь? Или… кто-то открыл ее? От этой мысли желудок неприятно скрутило плохим предчувствием. Осторожно выглянув в коридор, мои глаза запечатлели лишь мрачную темноту пустых коридоров, освещенную всего парой факелов. Комендантский час, очевидно, давно прошел — если меня поймают, проблем не избежать. Но оставаться в кладовке было выше моих сил. — Прекрасно, — обреченно вздыхаю, выбираясь из темной каморки. — Теперь еще и баллы снимут, если поймают. Стараясь ступать как можно тише, я двинулась вдоль стены, то и дело замирая от каждого шороха. Темные коридоры Хогвартса казались бесконечными, а пляшущие на стенах тени принимали ветвистые формы воображаемых мной чудовищ. Внезапно тишину коридора прорезала тончайший музыкальный звук. А если точнее, то… мелодия. Нежная, почти призрачная, она лилась откуда-то из-за угла, заставив меня невольно замереть от постигнувшего трепета. «Шопен Баллада соль минор». Мадлен часто включала его пластинки, когда занималась рисованием в своей студии. Умом я понимала, что по-хорошему следует проигнорировать этот эксцесс и продолжить путь. Что каждая минута промедления увеличивает шанс быть пойманной. Но околдованные этим чудом ноги сами понесли меня к двери, словно на мгновение мне не повезло стать героиней одной из тех старых сказок, где заколдованная принцесса уколов палец об веретено, следует за волшебной музыкой или призывным светом. За поворотом обнаружилась неприметная дверь, приоткрытая ровно настолько, чтобы через щель пробивался тонкий луч лунного света. Осторожно заглянув внутрь, я почувствовала, как перехватило дыхание. В полутемной комнате, освещенной лишь бледным сиянием луны, за старинным роялем сидел… Родольфус. Длинные пальцы музыканта, а теперь в этом не было никаких сомнений, летали над клавишами с такой чувственностью, позволяющей извлекать звуки пронзительной красоты, что к глазам невольно подступили слезы. В этот момент он казался совсем иным — не жестоким мучителем посланным самим дьяволом, а прекрасным принцем из священных сказок. Лунный свет осторожно серебрил его темные кудри, подчеркивая точеный профиль, и скользил по слегка расстегнутой белой рубашке вниз полоской белого света. Я отказывалась отводить взгляд от этого зрелища, зачарованная неожиданным преображением первопричиной всех своих слез и ночных стонов боли за подушкой. В какой-то момент мелодия достигла крещендо, заставив сердце сжаться от труднопостижной тоски, и вдруг… пальцы Родольфуса замерли прямо над клавишами, а голова резким движением и с какой-то змеиной грацией, повернулась в мою сторону. Я тут же отпрянула от двери, прижимаясь спиной к холодной стене коридора. Сердце заколотилось так громко, что, казалось, его стук гулко разносится по всему замку. — Не прячься, ma petite, — донесся до слуха его обманчиво мягкий голос. — Я заметил тебя задолго до твоего прихода. Я молчала, парализованная липким страхом. Может, если не двигаться достаточно долго, он решит, что ему показалось? — Не испытывай мое терпение, — пропустив раздражение, заледеневшим тоном повторил чистокровный. — Подойди. Сейчас же. Дрожащей рукой я толкнула дверь и несмотря на то какой тяжестью давался каждый проделанный шаг, скользнула внутрь. Комната оказалась небольшой и видимо давно заброшенной — в углах вилась паутина, на мебели красовался толстый слой пыли. Только пианино сверкало полированным, черным, блестящим деревом, словно кто-то регулярно ухаживал за ним. Лестрейндж перехватил мой бегающий взор и посмотрел с той самой дьявольской улыбкой, от красоты которой по коже побежала волна мурашек. — Понравилось представление? — невинно поинтересовался он, склонив голову набок. Я не решилась ответить. Любое слово могло стать ловушкой, любая реакция — поводом для еще одной жестокой игры. Проявленного неуважения Лестрейндж не оценил и недовольно свел брови к переносице: — Когда я задаю вопрос, то жду ответа. Подойди сюда. Я сглотнула образовавшийся в горле ком и сделала неуверенный, хлипкий шажок вперед, чувствуя как подгибаются колени, а когда оказалась достаточно близко, то он внезапно схватил меня за руку и одним плавным движением усадил на банкетку рядом с собой. Чужое присутствие обернулось вокруг меня подобно густому и темному туману. — А теперь, — склонившись над моим ухом, неслышимо встал позади. — Мы научим тебя основным правилам этикета. Первое правило — всегда отвечать, когда с тобой разговаривают. Его руки уверенно легли мне на плечи, удерживая на месте. Контраст прикосновения заставил неловко поежиться, ведь пальцы Родольфуса были ледяными и четко ощущались даже сквозь слои одежды, словно дыхание самой… смерти. — Так что, ma petite? Тебе понравилась музыка? — Д-да, — запнувшись, роняю торопливый кивок. — Это было… просто прекрасно. — Видишь, не так уж сложно, — довольно усмехнулся Лестрейндж. — Шопен. «Баллада соль минор». Прекрасная пьеса для… прекрасных моментов. Он скользнул пальцами по моим плечам ниже, заставив предательски вздрогнуть. — Сыграй что-нибудь из сонет Бетховена, — прошептал Родольфус, склоняясь так близко, что его мягкое дыхание защекотало мою мочку. — Даже будучи жалким сквибом, душу в музыку он вкладывать умел. Я нервно сглотнула, чувствуя, как холодеет внутренности, когда застыла с так и не занесенными над клавишами пальцами, не решаясь коснуться полированной слоновой кости. — Я… я не умею играть. — Je ne te demandais pas, — едва не пропел Лестрейндж на французском и мрачно надавил на родном английском. — Я не спрашивал. Пальцы на моих плечах сжались чуть сильнее приемлемого — не больно, но достаточно крепко, чтобы напомнить о его силе. Дрожащими руками я коснулась холодных клавиш, чувствуя иррациональный стыд за то насколько неприветливыми казались собственные короткие пальцы по сравнению с его изящными. Звук вышел резким, фальшивым, совсем не похожим на ту божественную мелодию, что играл недавно он сам. — Que pensez-vous du destin cruel, ma petite? — неожиданно спросил он и тихо рассмеялся. — Судьба — удивительная вещь, не правда ли? Вот ты — маленькая грязнокровка, случайно попавшая в мир магии. А вот я — наследник древнего рода, чья кровь буквально насыщена темной магией… Его монолог тек как темный мед, обволакивая сознание, пока мои пальцы неуверенно блуждали по клавишам, извлекая случайные звуки. Я почти не вслушивалась в слова — французский язык был для меня таким же чужим и непонятным, как и сам Родольфус с его сложными теневыми играми. Вдруг после особенно фальшивой ноты, неприятно царапнувшей по нервам, он оборвал себя на полуслове. И… усмехнулся. — Какая жалкая попытка, — протянул он с издевательской нежностью.

***

Примечание

Je ne te demandais pas — Я тебя не спрашивал (с фр.) Que pensez-vous du destin cruel, ma petite? — Что ты думаешь о жестокости судьбы, маленькая? (с фр.) Continue à jouer — Продолжай играть (с фр.)