театр на запястьях

мы ждали до весны и, кажется, уже пора кричать под твоим окном, она пришла встречай! танцуй под метроном моих шагов от лифта до двери, ничего не говори танцуй, мы выкинули все календари нам время ни к чему мы не перегорим

Папин Олимпос — Не перегорим

***

Со времени работы Антона в театре прошло чуть больше месяца. Каждый день тот пахал, носился по любой прихоти Арсения, пару раз даже ругался с другими сотрудниками, когда те не успевали выполнять свои обязанности вовремя. С самим актёром Шастун взаимодействовал не так часто. Лишь подавал ему что-то, решал вопросы с другими людьми и чувствовал себя той самой главной героиней из "Дьявол носит Prada". Она же тоже сходила с ума, пока выполняла все задания от Миранды. Так вот, и Антон сейчас выглядит точно так же. Правда, запросы у Попова не такие бешеные, но оно и на руку бедному студенту. Тимур даже обижаться стал. Времени у высокого почти не оставалось, долги по учёбе он брать не хотел, поэтому над домашкой сидел ночью. Соответственно, на общение с Родригезом свободного часа не находилось, и кудрявый старался рассказывать все новости в университете. Главное, с институтом не провалиться. Зеленоглазый же у нас лучший. И опускать эту планку он не собирается. Осталось два года ещё. Переживет, вытянет, выйдет с красным дипломом, а дальше... Придумает. Импровизировать будет, как всегда. Вертлявость позволяет.

***

— Выглядишь... Не очень. — Знаю. Антон сидел напротив Лазарева в гримёрке. Серёжа обеспокоенно рассматривал высокий и худой силуэт, сегодня одетый в футболку и любимые штаны. Сверху у него была только толстовка (которая сейчас красовалась на тремпеле), потому что наконец март вступил в свои права. На удивление, погода сразу перешла в плюс, солнце светило чаще обычного, что радовало петербуржцев. Очередных заморозков в ближайшие дни не обещали. Не погода, а рай какой-то. За всё небольшое время работы здесь, Антон стал считаться важной частью коллектива. В большинстве случаев со всеми ладил, стал более раскрепощённым, странных ситуаций с Арсением больше не повторялось, а их переписка состояла лишь из разных просьб актёра, когда парнишки не было рядом. И под ногами у Попова сильно не мешался. Просто появлялся тогда, когда надо, и исчезал сразу же после исполнения просьбы. — Может, тебе выходные на пару дней взять? — Серёжа всё также вглядывается в пустой зелёный взгляд. — Или к врачу сходить? Выглядишь правда отвратительно... — сознаётся певец, мотая головой. Не может же он молчать, когда прямо перед ним взрослый парень двадцати лет, который бледен, словно фарфоровая кукла. Глядишь, и трещинки поползут по этим щекам и глазам. — Все нормально, Серёж. Спасибо за заботу, — юноша встаёт с места, намереваясь пойти проветриться по коридорам. Ему уже не первый человек говорит об ухудшении состояния. Как морального, так и физического. Антон и сам знает. Он всё понимает. Но перестать не может. Потому что зависим от своего перфекционизма и внутреннего порядка. — Стоять! Сядь, Антон. Настолько строгий тон заставляет кудрявого опуститься обратно на кресло. В распахнутой двери вырисовывается силуэт Арсения, грозно смотрящего на своего ассистента. Сейчас что-то будет. Его голубые глаза приобрели другой, совсем тёмный и недоступный никому, оттенок. Брови стали по расстоянию ближе друг к другу, а розовые губы были поджаты. — Серёж, тебе прогуляться может? — актёр выразительно склоняет голову на бок, продолжая говорить таким же ледяным тоном. Взгляд выражает абсолютно те же самые эмоции. Будто бы если Лазарев сейчас не ретируется из гримёрной — его вытащат отсюда насильно. — Понял. — Отлично. Арсений провожает взглядом коллегу, закрывает за ним дверь и проворачивает в ней ключ. Настолько что-то секретное, что Попов этот же ключ убирает к себе в карман? Выглядит актёр сейчас завораживающе: строгое лицо и удобная спортивная одежда - бежевая лёгкая кофта и чёрные штаны. Слишком правильный для него образ. Непривычно. — Что я натворил? — со вздохом спрашивает Антон, потирая окольцованными пальцами виски. В голове парень уже прокручивает весь сегодняшний день, и где он мог проколоться. В ответ опять тишина. Шастун чувствует на себе пристальный взгляд. — Арс? — кудрявый устало поднимает глаза и снова сталкивается с прямой, проведённой в его сторону. Вокруг будто бы время остановилось. А Попов просто сидит и смотрит. Не улыбается, не ухмыляется, уже даже не сердится. Просто смотрит. Глубоко и непроницаемо. — Ничего, — спустя минуту, беспечно пожимая плечами, отвечает Арсений и впервые за долгое время отводит леденящие от Антона. — К чему тогда... Такое... Ну... — Уединение? — Да. Почему-то это слово произносить Шастуну было стыдно. Звучало в его голове оно более опошлённо, чем есть на самом деле. Антон закусывает нижнюю губу, вопросительно пялясь на актёра. Ответ-то он должен получить. Если у мужчины он был вообще. А то напряжение в воздухе растёт с каждым мгновением, и останавливаться оно не думает. — Ты же никакой. Совсем, — наконец начинает Попов, и его голос предательски дрожит. Голубоглазый внутренне ругает себя, понимая, что слишком сильно палит своё волнение. — Когда тебя стало это волновать? — хмыкает в ответ Антон, расслабляя мышцы лица и уже не пытаясь скрыть своей измученной усталости. Возможно, ему не хватало этого от Арса. Не смотря на то, что он ему не больше, чем коллега. Чем актёр. Наверное... Если не учитывать мысли, нахлынувшие за последние пару дней. — Прекрати, — обрывает Шастуна собеседник. Взгляд снова становится стальным, ударяться о него больно, особенно студенту, — Ты и сам знаешь, что не всё в порядке. И даже не смей мне лгать, — угрожающе скалится мужчина, понимая, что снова поймал Антона на крючок. Потому что юноша не находится с ответом. —Навести специалиста. У меня есть один знакомый. Для тебя будет бесплатно. В ответ тишина. Антон сглатывает ком в горле, прикрывает раскрасневшиеся от бессонницы глаза и снова анализирует. Он терпеть не может больницы. Его прошлое очень тесно связано с "эстетикой" белых стен и больничной койки. Возвращаться к этому студент не хочет. — Что если... Это что-то серьезное? — хрипит Шастун, поднимая взгляд. Сейчас ему хочется поддержки. И важно, чтобы она была от Арсения. Почему? Парень сам не понимает. Возможно, хочет увидеть в нём что-то большее, чем обычного командующего. Возможно, просто хочет знать, что он сам нечто большее, чем ассистент. — Значит пойдешь на лечение, — бездушно и пусто отзывается Попов, не давая и надежды на лучик солнца в своей неприступности. — Я не хочу больше видеть тебя в таком состоянии, — грубо добавляет мужчина. Он пододвигает стул ближе и рукой проводит по запястьям Антона. — Ты как фарфор сейчас. Одно движение — и разобьешься, — Он словно цитирует недавнюю фразу Серёжи Лазарева, отзывающуюся эхом в ушах. Попов осторожно отстраняется, поднимаясь со своего места и начиная доставать ключи из кармана. Арсений вдруг открывается совсем другим. Тепло немного начинает проступать сквозь толщу накопившегося льда, давая Тоше всякие надежды, догадки, долю счастья. И упускать это счастье парень не намерен. — Арс! Шастун встаёт и хватает мужчину за кисть, от чего тот тихо шипит. На этот раз Антон заметил. Парень резко отпустил руку, но остался всё равно также близко, чуть-чуть превосходя в росте. Юноша мысленно дал себе пощёчину. И что ему дальше делать? Что он вообще, блять, хотел сделать? Умник ты, Антон. Тебя бы в комедийную передачу на роль идиота какого-нибудь. Умеешь в ситуации патовые впадать. — Пожалуйста... — шёпотом выдавливает из себя кудрявый, снова закрывая глаза и стараясь не потеряться в пространстве. — Я прошу тебя, я буду в норме. Только не говори ничего врачам или кому-то ещё. Я знаю, что не все в порядке. Но я справлюсь со всем сам. Не хочу снова попасть в тот ужас, — студент снова затихает, ожидая реакции. Он думал, что его оттолкнут, грубо ответят или ответят отказом на его просьбы, ожидал, в общем, любого исхода. Но никак не того, что Арсений мягко сложит свои руки на чужой талии, притягивая младшего к себе. Мужчина максимально медленно и осторожно кладёт свою голову на плечо, чувствуя, как тяжело теперь вздымаются и опадают легкие Антона. Он старается не дышать. Словно боится отпугнуть. А вдруг этот момент — иллюзия вообще? Или глюк после бессонных ночей? Пульс и сердечный ритм тоже замедляются, адреналин куда-то улетучивается, и остается лишь тёплое ощущение в районе солнечного сплетения. А еще, лёгкий тремор в окольцованных пальцах. — Арс? — снова тихий шёпот, чтобы не спугнуть. Антону этого не хватало. — Почему? — прерывает студента мужчина, отстраняясь на расстояние вытянутых рук. Он смотрит пристально, буквально вытаскивая из Шастуна всю правду. Актёру хочется верить. Пересилить все свои принципы и верить. — Я попал в аварию когда-то... — начинает Антон, отводя краснеющий взгляд, и стараясь взять себя в руки. Всю правду он всё равно не выдаст, поэтому проще сказать самое банальное. — Просто не хочу больше в больницу. Там было плохо. И я не сомневаюсь, что будет также, — не давая Попову вставить слово, сказал Шаст. Парень настроен железно. Когда ты в прошлом не мог спать, потому что боялся, что аппарат с кислородом отключится, в настоящем возвращаться в эту атмосферу не хочется. Ему всего-то надо выспаться и будет всё нормально. Но, больница — это самое последнее, на что готов Шастун. Разве вообще кто-то любит там находится? Отвратительно же. — Хорошо, — мягко и тихо произносит мужчина, отходя от своего ассистента. Рядом стало как-то пусто и холодно, стоило актёру отойти на пару шагов. Его объятия были чем-то неземным, сейчас было чувство, что этого момента и не существовало вовсе. — Но если тебе нужна будет помощь... Ты обязательно скажешь мне об этом, — строго хмурится голубоглазый и Антон даёт понять, что усёк. Потому что иначе нельзя. В голове кудрявого остался только один-единственный вопрос. Смятение мешает, однако интерес по приоритетам всегда стоял выше. — Почему ты обнял меня? — решается юноша, чувствуя, как бабочки разлетаются по его животу. Ведёшь себя, как влюблённая девчонка, Антош. Гейская паника нахлынула? Арсений поворачивается, рассматривает высокий силуэт и хмыкает. Но молчит. Опять, блять, молчит. Шастуну иногда кажется, что ему надо всё щипцами доставать из старшего. Потому что невозможно уже. Что не спросишь — либо уходит от ответа, либо молчит. — Почему ты обнял меня? — более усердно и твёрдо переспрашивает парень. Сейчас он точно не позволит брюнету улизнуть от желанного, пусть и долгого, ответа. Антон распахнул свои зелёные глаза, спокойно теперь выдерживая леденящие. Привык уже. Не первый день работает. Вот уже февраль отработал своё, и март гордо ступил на пьедестал. — Тебе же нужны были эти объятия. Или я ошибаюсь? Улыбка. Ухмылка. Не важно. Важно, что чертовски красивая, ведь Антон вот-вот умрёт от передоза этой самой красоты. Попов читает парнишку как открытую книгу, хотя, по мнению Тоши, его ничего не выдаёт. Ну, подумаешь, как-то лишний раз касается, когда отдаёт стаканчик кофе или любой другой предмет. Ну, может ещё смотреть подолгу, не моргая и затаивая дыхание. Ладно, он любуется Арсением. Восхищается им. И, возможно, тот ему даже нравится, но стоит ли думать об этом на работе? Вот и Шаст не знает. А потому на словах ничего не говорит. Действиями тоже старается не частить. Но, сука, как можно не захотеть докоснуться до этих изящных кистей или запястий? Они же прелестны. Только скрыты постоянно. Все стены, которые Шастун выстраивал, вдруг рухнули. Ему больше не хочется казаться каким-то идеальным, правильным. Не хочется скрывать своих чувств или эмоций, и даже уделом слабых он теперь это не считает. Антон с недавнего времени заподозрил самого себя в симпатии к Попову. Но, кажется, сейчас он дошёл до точки невозврата. Резкий прилив нежности и раскаяния заставляют Тошу вернуть брюнета к себе, обнимая его и прижимаясь, как напуганный котёнок. У Арсения дыхание сбивается. Такая реакция была в одном из вариантов, но далеко не настолько теплой, как оказалось на самом деле. У актёра много домыслов в голове, которая работать-то сейчас отказывается вовсе. Делать нечего — брюнет складывает свои руки вновь на чужой талии, прислушиваясь к шастуновскому биению сердца. Немного больше он теперь знает. Следующая ступень — узнать, что за авария и что происходило с Антоном в больнице. Откуда столько страха и ненависти насчёт этих заведений. — Не ошибаешься, — произносит Антон, зарываясь носом в кофту, пропитанную запахами дорогого парфюма. Приятно. Шастун наслаждается этим мгновением, которое может и не повториться вовсе. Кто знает этого Арсения и что у него вообще на уме. Зеленоглазый хочет стать этим самым человеком. Пусть в него хоть тысячу ножей воткнут, наденут миллиард венков с сиренью и ромашками, а ещё заставят прожить в театре всю оставшуюся жизнь. Он согласен на любую пытку, лишь бы подобных объятий было побольше. — Тебе нужно домой, — спустя минуту отзывается Арсений, легко похлопывая Тошу по спине. — Уже поздно, — по телу мужчины пробежались мурашки, когда холодный нос Антона прикоснулся к горячей шее. — Чёрт возьми, Шаст, ты ледяной, — ругается голубоглазый, чуть сильнее прижимая к себе юношу. А еще, актёр понял, как сильно он проебался. Очень сильно. Снова дал волю давно забытым чувствам. И какого чёрта? — Я знаю. — Я могу довезти тебя. — Это лишнее. Шастун мягко улыбается, давая ямочкам на щеках немного проступить. Парень хочет повернуться и выйти, но понимает, что ключи всё ещё у Арса. Голубоглазый издаёт извинительное "а" и подходит к двери. Мужчина делает поворот металлической деталью, открывая проход Антону. Парень мнётся, будто бы ждёт чего-то ещё. Хотя сам и не знает, чего. Он хватает толстовку, натягивает её на себя, последний раз окидывает гримёрную с актёром взглядом и уходит. Его шаги по коридору были отчётливо слышны. "Фарфоровая" кожа в районе ключиц и плеч начала неприятно щипать, видимо, пошла аллергическая реакция, как обычно. Ничего нового и удивительного. Домой вернётся, выпьет таблетку и ляжет спать. Сегодня трудный день был, Антон успел заебаться. Студент покидает стены театра, выходит на улицу и направляется к ближайшей автобусной остановке. Расписание ему смотреть не надо - выучил после того, как опоздал пару раз. Поэтому парень покорно ждёт свой последний рейс, садится в полностью пустой автобус и достаёт наушники. В них убаюкивающие песни Нервов, Папиного Олимпоса, и Шастуну уже не терпится добраться до тёплой кровати, чтобы ещё раз вспомнить сегодняшнюю ситуацию. А я вижу то, что ты пытаешься скрыть В твоих глазах столько боли, что она может убить А я возьму плечи твои, согрею... (MILKOVSKYI — Колыбельная) Антона будит водитель. Они доехали до конечной станции, а парень успел задремать. Студент извинился, поблагодарил мужчину и скрылся на просторах тёмной улицы, вновь забываясь в своих мыслях.

***

Арсений лежит и смотрит в потолок. Он думает о сегодняшней ситуации, думает о том, настолько он глуп, что позволил себе такую вольность. Думает о том, что теперь ему придётся что-то с этим делать. Только он пока не придумал, что именно. А ещё Попов не понимал, почему вдруг он, ради обычного парнишки, пусть и по-июльски красивого, переступил через черту, намеченную ещё очень давно. Никогда и никого из театра он не обнимал и не прижимал к себе, давая носом зарыться в тёплой шее. Никто ещё не позволял себе обнимать актёра, а если такие и находились, то... Лучше не знать. Голубоглазый отмечает, что давненько ничего не зарисовывал. Брюнет достает скетчбук и свой привычный набор канцелярии. И снова линии, вырисовывающие лицо Антона. На его голове разместился венок с шипами, взгляд выглядит пустым и брошенным, а по белой коже ползут трещины. Рисунок по плечи, дальше не продолжается. Арс оценивающе смотрит на свою работу. А затем вновь прикасается к листу бумаги.

Я сам подпустил тебя близко. Я сам во всем виноват. Если бы не твои яркие искры, Я вряд ли бы смог тебя обнимать. Но ты слишком разбит, а я болен Милыми ямочками на белых щеках. Успокойся, пожалуйста, я всё уже понял, Моя ты слабость с кольцами на руках. После всего, что сегодня случилось, Теперь ты вовсе не тот самый лжец Прости, но так получилось, ты попался В любимом агентстве разбитых сердец...