театр на запястьях

ты спрячешь опять за очками обиду махнёшь на прощание спокойная с виду конечно ему ни к чему эти сцены так проще, так легче, уйти нет проблемы а где-то внутри всё кричит и бешено так стучит и вряд ли когда-то простит от тоски — вдребезги с мечтами рваными Сергей Лазарев — Вдребезги

***

Антон просыпается с диким чувством удовольствия. Он вспоминает сон, в котором был на тёплых югах, наслаждался жизнью без учёбы и почему-то слушал очень долго на повторе «La La La». Когда Шастун смахнул с себя остатки дремоты, до него дошло, почему именно эта песня. — Блять! — вскрикивает парень, подскакивая с кровати и хватая в руки мобильник. Проспал. На экране светятся пропущенные от Тимура и кнопка «стоп» от будильника. Антон несётся в ванную комнату, словно ураган. Кудрявый кое-как поправляет причёску, умывается и чистит зубы, натягивает любимый свитер и буквально вылетает из дома. Стоило ему открыть дверь подъезда, как парень врезается в лучшего друга. Тот недовольно смотрит на него и закатывает глаза. — Я уже говорил, как сильно люблю тебя? — с сарказмом спрашивает Родригез, разворачиваясь к Шастуну спиной. Кудрявый знает, что его друг просто ненавидит опоздания. Антон сплетает пальцы между собой и неловко закусывает губу, виновато уставившись на Тимура. Шастун не был бы Шастуном, если бы не попытался разрядить обстановку. — Потому что я самый лучший? — Потому что ты еблан. Ладно, зато Антон сегодня выспался и выглядит не так страшно, как вчера. Глаза все ещё покрасневшие, но кожа словно начала оттаивать и приобретать более живой оттенок. Шатен ещё раз извиняется перед лучшим другом, тот его прощает, и оба выдвигаются в сторону универа. Рассвет мягко обнимает Санкт-Петербург, заставляя город сиять и наливаться свежими красками. Люди потихоньку просыпаются, улицы наполняются их шумом и шагами. Шум создают разговоры по телефону, беседы между людьми, машины и автобусы, звук ключей или стук каблуков по асфальту. Никто никогда не вслушивался в чей-нибудь разговор на улице? Никогда не анализировал, почему прошедший человек слишком весел или наоборот? А вот Шастун делает так регулярно. Поэтому часто залипает, и Родригезу приходится толкать друга в плечо, чтобы тот очнулся. Хорошо, что разговоры Тима и Антона никто не подслушивает. Во-первых, вряд ли из них можно сделать какие-то выводы, а во-вторых… — В общем, с этих объятий я умираю ещё со вчерашнего дня, — подозрительный взгляд со стороны Родригеза. — Да господи, мне просто очень понравилось, как он обнимается, вот и всё! — договаривает Шастун, пытаясь оправдаться, но всё бестолку. Тим лишь закатывает глаза, параллельно улыбаясь так широко и иногда подавляя смешок. — Не-не, Шаст. Просто признай, что ты гей. У-у-у, радуга-дуга! Знаешь-ли, не каждый пацан кайфует от объятий с мужиком, — друг начинает смеяться в голос, когда кудрявый легонько толкает его в плечо и зло смотрит своими зелёными глазами. Но смеяться Тимур не перестаёт, хватается руками за свою талию, наклоняется вперёд, потому что ему очень забавно наблюдать за разозлённым товарищем. У него друг гей оказывается. Значит ли это, что теперь ему стоит опасаться оставаться у него на ночь? С собственных мыслей Родригез заводится ещё больше. —Или ты у нас принципиально по одному-единственному Арсению Попову страдаешь? Арсенесексуал? — чуть ли не плача от смеха, спрашивает паренек, получая очередной подзатыльник. — Тим блять, — хмурится Антон, пряча взгляд под кудрявой чёлкой, — Ладно, может немного он мне и нравится. Но это неудивительно же, я восхищаюсь им как человеком, а не как… Мужчиной, —перед последним словом Шаст тупит немного, потому что не знает, как правильно сказать об этом. Но всё равно слышит зажатый писк рядом. — И не мужик он. Ему всего на восемь больше, чем мне. Молодой и в рассвете сил. — А ещё в твоём вкусе. — Тим! Всю остальную дорогу Тимур успел заебать Антона разными вопросами, очень-очень много раз постебать, а еще порадоваться выходному дню, который будет так скоро. Но и в это время, увы, наш Шастунишка будет проводить в театре. А сейчас друзья уже были у входа в здание универа, заворачивая в сторону нужных аудиторий. Кстати, ещё не упоминалось, что оба учатся на сценаристов. Почему? Да просто так совпало. Антону и Тиму моментами это было интересно, но ими в большей части руководило желание посоперничать с кем-то, нежели спокойно учиться. Их сценарии на отработке нередко становились самыми лучшими, когда ребята работали в паре. Схема у них была своя: у Тима — идеи, у Шаста — их исполнение. И так уже второй год подряд. Весело, в прочем-то.

***

Антон и Тимур сидели на паре литературы, которую вела скучная женщина. Говорила монотонно, тихо, услышать её даже с третьего ряда иногда становилось трудно. Звали её Валентина Васильевна (куда уж ещё банальнее?), сама по себе добрая, но вот предмет давать совершенно не умеет. Не то, что Сергей Борисович. Тому вообще весь факультет поклоняется. И не только факультет. — Сегодня Валентинка наша какая-то сильно оживленная. Третья пара, а она будто бы недавно проснулась и набралась сил, — тихо подмечает Родригез, отрываясь от письма в своей тетради. Шастун молча кивает, поддакивая словам друга. Потому что это правда. Обычно она уставшая, измученная и тихая, а сегодня — всё наоборот. Не сильно громкая, конечно, но даже слова не пришлось переспрашивать. — Интересно, продержится ещё полчаса нашей пары? —с улыбкой задаёт риторический вопрос Антон, устремляя прямую от зелёных глаз в сторону преподавательницы. В этот же момент та замолкает, широко улыбается и поправляет очки. — Дорогие ребята, — миловидно начинает женщина, явно возбуждённая чем-то предстоящим. Голос её мягок, нежен, однако и в нём чувствуется желание поскорее рассказать какую-то новость. — У нас сегодня… — нервно сглатывает, продолжая также светиться. — Гости! К нам приехали актёры из всеми любимого театра! Тимур вопросительно выгибает бровь и смотрит на Шастуна. Тот сидит, вылупив глаза и выставив голову вперёд. Плечи парня медленно ползут вверх, когда вторым в аудиторию заходит Арсений. Первым был светловолосый парнишка с милыми веснушками и зелёными глазами. На вид лет семнадцать или даже младше. Антон видел его пару раз, а ещё он однажды врезался в кудрявого, миллион раз извиняясь. Его Лиам зовут вроде, не из России он. Все остальные в аудитории уже достали смартфоны, фотографируя пришедшего Попова и его младшего спутника, а ещё бурно обсуждая, как же им повезло. Арсений приветливо улыбался, чего Тоша не видел почти никогда. Актёр. Актёришка. — Всем здравствуйте, — своим высоким и звонким мальчишеским голосом произносит белокурый, выставляя ладонь вперёд и махая ею. Попов повторяет его действия, обнажая идеально ровный и белый ряд зубов. Антон залипает. Не в плане того, что любуется, а в плане того, что он в ахуе. И что ему делать? Сидеть на жопе ровно и смотреть? Почему его вообще не предупредили? А разве должны были? Голова гудит от вопросов и судорожно пытается найти на них ответы, однако всё тщетно. Лиам и Арсений рассказывают о жизни в театре и об актёрском искусстве. Валентина Васильевна с замираем сердца слушает пламенную речь юного профессионала и, как оказалось, его временного наставника. То есть, голубоглазый ещё и этим занимается время от времени? Интересно. Что ещё Антон узнает о его жизни? Парни из театра показывают интересную презентацию, пока Тимур и Шастун в своём уголке по-крысятнически обсуждают происходящее. — Антон, какого чёрта ты так завёлся? Ну, просто ты его ассистент, — пожимает плечами Родригез и хитро щурит глаза, готовясь к «нападению». — Не парень же твой, — сразу же сжимает запястье друга. Шастун озлобленно пялится в карие глаза напротив. — Вот именно, что я его ассистент. Так почему я не знаю о том, что он должен был появиться здесь сегодня? — шёпотом задаётся Антон, подставляя руку к подбородку. Студент переводит взгляд на двух актёров и понимает, что сейчас перед аудиторией находится только Лиам. Шастун выпрямляется, зыркает зелёными по аудитории и резко вздрагивает, когда голос на ряд выше плавно вступает. — Интересные у вас про меня сплетни. Родригез резко оборачивается, распахивает глаза и накрывает лицо руками. Студент буквально пытается не залиться хохотом от абсурдности и неловкости ситуации. Он тут шуточки про гейство и про то, что актёр — парень Антона, отпускает, а этот самый актёр уже Бог знает сколько сидит сзади них. А потому что слушать надо, а не обсуждать что попало в своём уголке и не замечать происходящее вокруг. Арсений поднимается, подсаживается к друзьям с краю и улыбчиво протягивает руку Родригезу. Кареглазый хихикает, поворачивает взгляд на известного человека и отвечает крепким рукопожатием. — Тимур. — Арсений. — Я в курсе. Оба смеются, а вот сидящему посередине Антону не очень смешно. Он в ахуе пялится на две сцепившиеся руки, смотрит перед собой и чувствует, как его щеки начинают заливаться краской. Поэтому, парень накрывает чуть бледное лицо руками, потирая виски. — Что, блять, происходит? — тихо спрашивает Шастун, чувствуя, как поднимается на ноги рядом сидящий Арсений. Тот выразительно смотрит на своего ассистента и наклоняется к нему, положив руку на спину. — Не опаздывай сегодня. Репетиция премьеры всё-таки. Нужен будешь больше, чем обычно, — актёр говорит эти слова и подходит к своему временному ученику. Ибо главный наставник у него пока заболел. Кстати, мальчишке-то всего четырнадцать. Выглядит старше просто. — Угу, — отмирая спустя минуту, кивает Антон и поворачивается на Родригеза. Тот, конечно же, смотрит со своей фирменной гримасой, улыбается во все тридцать два. Шастун игнорирует это и покидает аудиторию, стоило паре подойти к концу. Все студенты и учительница тут же подлетели к главным действующим лицам, начиная разговор и прося автограф. Сумасшествие. Они ради этого готовы любые деньги отдать, а Антон… Просто Антон. Антон Шастун. Импровизатор, в каких-то аспектах везунчик, в каких-то наоборот. Остальные две пары прошли в лёгком мандраже. Все обсуждали пришедших, радовались росписи в своих тетрадях или блокнотах, с горящими глазами говорили о завтрашней премьере. Антон в их разговоры не вникал, но, слушая краем уха, всё и так становилось понятно. А он вот актёра каждый день видит. Восхищается им, но ещё больше восхищается самим театром. Так уж вышло…

***

Антон шагает по коридору, заворачивая в сторону нужной гримёрки. По дороге его чуть ли не сбивает Лазарев. — Антоха! — улыбается Серёжа, поворачиваясь к парню. У самого глаза горят, с ног до головы светится, ещё и в костюм одет. Точно, генеральные прогоны же идут. А Лазарев мало того актёр, ещё и главный певец. Не так известен, как Арс, конечно, но тоже не промах. А вообще, Шасту казалось, что его знакомого — уже друга — сильно недооценивают. — Если Арса ищешь, то он на сцене пока что. Просил тебя за кулисами подождать, как с гримёрки придёшь, — юноша понятливо кивает, мужчина ещё раз улыбается ассистенту и проходит в сторону сцены. Такой взбудораженный и счастливый. Это вдохновило и Антона в какой-то степени. Вот станет он сценаристом… Известным каким-нибудь… Парень отряхивает с себя глупые мысли, заходит в небольшую комнатку и подходит к зеркалу. Сверху зацеплен тот самый венок. С ромашками и сиренью. Шастун внимательно разглядывает каждый лепесток, смотрит на блестящие плетения и взгляда оторвать не может. Тонкая ювелирная работа, рука мастера и вложенная душа. Это всё почему-то очень задело чувственный нрав студента. Он ещё пару секунд рассматривал зелёными глазами чудесное творение, а затем вернулся взглядом к своему внешнему виду. Поправил чёлку, стянул с себя худи, под которым красовалась разноцветная футболка. Время искать своего «главного». Арсений в это время был на сцене, что-то отрабатывал. Одет был в белый костюм, сверху которого красовались прозрачные голубые ткани. Они тянулись с плеч и брюк, еле касались пола и безумно красиво разлетались, когда актёр кружился. Он делал всё молча. Напротив пустого зала. Его освещали только включённые прожекторы и лампы, придавая сияние мягкой ткани. Попов плавно выгибал руки, делал немыслимые для Антона вещи. Какие-то перевороты, прыжки, пластично изгибался и до боли нежно проводил пальцами по собственным запястьям, почти не касаясь и оставляя лишь невесомые ощущения. Шастун отметил про себя, насколько же Арс отдаётся своему делу. Даже сейчас, на репетиции предстоящего мюзикла, когда даже проверяющие не смотрят, брюнет повторяет всё до малейших деталей, проходится по каждой части, изредка ругая себя или закатывая глаза от неудач. В конце концов, небольшая репетиция Попова была окончена, и мужчина плавно поймал взглядом своего высокого ассистента, стоящего за кулисами. Актёр подался вперёд, делая несколько шагов и оказываясь возле кудрявого парня. — Арс, это божественно… — не сдержав чувств, выдыхает Шаст, смотря чуть выше голубоглазого. Огромная сцена. От таких размеров и от представлений, сколько людей заполнят зал, Шастуна кинуло в дрожь. Как актёры вообще справляются со всем этим? — Я знаю, — бесчувственно отзывается Арсений и Антон неловко отводит взгляд. Разве можно было рассчитывать на другой ответ? Это же сам, мать его, Арсений Сергеевич. Хотя, и он бывает мягким. При воспоминании объятий студент еле скрывает нарастающую улыбку и учащение своего пульса. Давай, Антош, вдох-выдох. — У тебя одиночный номер разве? — спрашивает Шастун, точно отмечая про себя, что актёр танцует не один. Не в плане того, что у него будет партнёрша, а в плане того, что кроме него должно быть ещё много других танцоров. Просто в определенной части Арсений выдвигается вперед, и… Да, Антон выучил этот номер чуть ли не наизусть. Точно знает, когда воды подать, когда кинуть нужные предметы, чтобы Арс быстро сменил образ, а когда есть время передохнуть, потому что антракт. — Нет. Я просто репетировал, — всё также безэмоционально, с лёгкой отдышкой произносит брюнет. Голубоглазый смотрит на Шастуна и качает головой. — Даже не спросишь ничего про универ? Антон из реальности выпадает будто. Арс, вообще, иногда заставлял его это делать. Теми же объятиями, например. Блять, хватит это вспоминать. Там же были и приближения и, чёрт возьми, сегодняшнее появление в университете, а ещё… перевязанные запястья. Об этом Тоша вспомнил только сейчас. Парень осторожно спускается взглядом на пальцы, ладони, а затем и кисти мужчины. Усеяны глиттером, плотно перекрывая кожу. Да что ж такое! Может, это правда просто особенная фишка? А Шастун тут голову себе морочит. — Спрошу, — кивает студент, — Почему не сказал мне даже? — кудрявый смотрит на мужчину, который ухмыляется и о чём-то задумывается. О чём? Как лучше соврать и скрыть правду? Или как лучше не говорить о том, что Антон — хуёвый ассистент, если даже это ему не сообщили? — Воля должен был, — беспечно пожимает плечами актёр, — Может, тебе уведомление не пришло? Или он забыл? Или не захотел тебе об этом говорить? — Антон заметил, как ярко выделилось словосочетание. Парень заглядывает в голубые глаза. Перекрыто. Плотно. Не пройдёшь и ничего не прочитаешь. А вот сам Шастун читаем очень легко. В зелёных омутах потихоньку начинали сгущаться тучи и сверкать молнии, выдавая пассивную агрессию, также затаившуюся в хрустящих окольцованных пальцах. — Арс, я не тупой. Я понял, что ты выделил, — Антон отворачивает голову, вжимая ногти в ладонь и оставляя белые полукруги на мягкой коже. — И я прекрасно, блять, понимаю, что тебе нахуй ассистент не сдался, — ярость начинает плавно заполонять разум, вытесняя трезвые мысли и давая обиде разойтись по телу током. — Но я просто выполняю свою работу, потому что не хочу зависеть от своей семьи, — юноша шумно сглатывает, пытаясь подавить приступы «смеющейся истерики». Потому что не заслуживает он такого отношения к себе. Игры у голубоглазого, а страдает Антон. Арсений путает его. Бьёт по больным местам, веточкой сирени задевает кудрявые пряди, ромашками оседает в сердце и душе, не оставляя места больше никому. Втягивает в свои ледяные омуты, в свою бесчувственную и одновременно такую проникновенную речь. Ненавидит. Кудрявый просто ненавидит такое состояние. Состояние, когда ты мечешься, как слепой котенок, а единственный, кто может подать тебе руку — сам, прямо сейчас, топит тебя. Потому что лучший друг — Тимур Родригез — в ответ стал уделять Антону меньше внимания, но они упорно делают вид, что всё хорошо, обманывая самих себя. Поэтому единственным вариантом, появляющимся в жизни Тоши так часто, становится Арс. Но разве тут может что-то выйти нормальное? Вечно молчит, путает, пугает, даёт надежды... Эмоции закипают у кудрявого в голове. — Я, блять… Арс, я… — А может, по душам? — Что? Голубоглазый теперь вмиг стал другим. В глазах лишь байкальский хрусталь, чистый и сияющий. Очередная уловка? Может быть, но Антон ведётся. Как ребенок. Отрицает, ненавидит, бьётся и бесится, но ведётся. Парень внимательно всматривается в силуэт актёра, который лишь пристально смотрит, не сводя глаз. — Почему я так задеваю тебя любым своим действием? — Арсений делает шаг в сторону Шастуна, поэтому парню приходится попятиться назад, скрывая тремор в окольцованных пальцах. — Любыми словами и своей речью? Думаешь, я не вижу? Думаешь, не чувствую? — когда студент упирается спиной в стену, Попов становится максимально близко, ладонью поднимая чужой подбородок на себя. — М? Антон не знает что сказать. Он будто бы на обрыве стоит. Одной ногой уже на том свете, как говорится. И удерживает его сейчас это тёплое касание чуть ниже губ, которое даёт сильный разряд тока по всему телу. Пылкий голубой взгляд простреливает сердце Шастуна, который и без того чуть ли не сорвался. Он словно между миров. Между тем, чтобы сказать всё как есть, и между тем, чтобы сорваться и убежать. А есть другой вариант какой-нибудь? Отмотать время назад, например, и не впадать, блять, каждый раз в патовые ситуации. Но решать что-то надо, причём срочно. Иначе Тоша сгорит тут. От стыда. — Ты заебал играть со мной, — тихо выдыхает Антон, чувствуя, как кровь закипает в жилах и обида подступает комом к горлу. — Зачем? Зачем эта неоднозначность? Почему тебя так много и ты такой разный? — пытаясь остановить поток вопросов, Шастун создал их ещё больше. Это были не все, но являлись максимумом, что смог выдавить из себя Антон. — Потому что… — Ты же просто актёришка. И не больше. Арсений и не понял, как его знатно переебало. Голубоглазый выдаёт эмоции, чуть шире распахивая глаза. Тёмные брови сдвигаются вверх, а руки со стены обессиленно опускаются вниз. И где вся твоя гордость, герой? Пропала? Украли? И сам не знаешь. Попов стоит, не веря своим ушам, а Антон понимает, что задел за что-то очень больное. Как та самая натянутая ниточка от паутинки, которая еле держится. Дотронешься — и порвётся. А за ней — вся паутина. Шастун качает головой, резко прикрывает своей ладонью рот. Зачем сказал? Кто его просил? Дикое чувство вины нахлынуло на Тошу сразу же. Он берёт в свою руку ладонь актёра, но тот никак не реагирует. Голубой взгляд резко потухает, словно выключили прожекторы в зале и сцена опустилась во мрак. — Арс, я… Не то хотел сказать, — зеленоглазый сводит брови, смаргивая наступающую влагу. Он перебирает пальцами и чуть шипит, когда Арсений резко отворачивается от него, вырывая свою руку. — Иди домой, Шаст. Я не хочу тебя сегодня больше видеть, — отрезает мужчина, а голос и на его обычный не похож. Дрожит, переливается красками холодной палитры, выдаёт искренние эмоции и чувства. — За работу, знаешь ли, не парься. Не выгоню, —хмыкает Арсений и поворачивается к ассистенту. А у самого глаза блестят в этом полумраке. — Ты только… На премьеру завтра явись, — и очень тихое, до боли режущее Антону сердце, —Пожалуйста… Шастун провожает актёра взглядом, когда тот проходит мимо него, направляясь в гримёрную. Парень пусто смотрит на сцену, на пустые сиденья и громко вздыхает. Здание будто бы обвалило на него все свои стены и декорации, взвалило на эти худые плечи всю ответственность и богатую историю. Только вот Антону было пусто и холодно. И вернуть хотелось один только вечер с одним только моментом.

***

Арс вернулся домой очень поздно. Время перевалило за три ночи, а сам мужчина был жутко уставший. Огрёб сегодня по полной, за свою, видите-ли, расслабленность. Говорили, что зазнался, сильно ругались, говорили, что блеск свой в глазах потерял, игрой будто бы не наслаждается, как делает это обычно. Попов психанул. Очень сильно. Кинул рюкзак с вещами, судорожно расправил кровать, даже не складывая плед, а просто выбрасывая его на пол. Сил оставалось только на то, чтобы выместить накипевшие эмоции. Эмоции, хранившиеся много лет под замком и таящиеся под покровом арсеневской ночи. Такой же неприступной и холодной. Арсений рисует себя. Он делал это очень редко. Рисует себя, сидящего у окна. Окно покрыто еле-заметными каплями дождя. Погоду он изображал сильно пасмурную, тучи закрашены были тёмными оттенками серого. Позже мужчина провёл линии, показывающие силуэт, стоящий к «зрителю» спиной. Кудрявый, высокий, с поднятой одной рукой, будто бы сказать что-то хочет. И рядом всего три строчки.

Актёришка? Так есть и в жизни. Ты просто этого не видишь. Потому что не хочешь. Потому что хочешь видеть во мне только холодного, безэмоционального и злого.

И где-то рядышком, совсем мелким шрифтом…

я тоже нуждаюсь в твоих объятиях.