Где засыпает полынь

Серо-зеленая чешуя прилипла мелкими пластинами к коже, покрыв руки подсохшей пленкой, и Сюэ Ян недовольно фыркнул, смотря из-под ресниц на свои ладони. Соленый речной запах смешался с вонью недавно выпотрошенных рыбьих кишков, и эта дикая смесь скатилась на губы вместе с горячим потом, вынуждая сплюнуть кислые слюни в траву и утереть рукавом рот. Кожа на ладонях натянулась, и несколько тонких чешуек слезли с нее, оставив после себя след засохшей слизи. Сюэ Ян ткнул в него пальцем, пытаясь отодрать, но речная грязь только забилась вонью под его ногти. Кажется, ее гадкий привкус ощутился даже на кончике языка. — Чудесно, — выдохнул сквозь зубы он, окуная руки в чашу с водой, где плавали две почищенные им рыбьи тушки. Чешуя на ладонях мгновенно размякла, легко отлипнув от кожи, и закружилась полупрозрачными пластинами в мутной воде. Слой крови и слизи сошел вместе с ней, оставив после себя лишь неприятный запах. — Вот же негодник, опять притащил свою вонючую рыбу, — высокий девичий голос заставил поморщиться и оторвать взгляд от танцующей в воде чешуи, — весь двор ей уже пропах! Даочжан ведь запретил тебе рыбачить на этой речке, чего не послушался? Сам потом эти дряные кости по двору собирать будешь? Знаю же, что нет, снова начнешь жаловаться, что нога до сих пор болит, хотя сам уже четыре дня как на рынок скачешь. Что за напасть такая! Постукивая деревянной тростью по траве, А-Цин закружила вокруг, продолжая браниться и дуть покрасневшие щеки. Она никогда не упускала возможности вступить в злой спор или просто вылить помойным ведром все свое скучное негодование. Иногда это было забавно, иногда раздражало, но чаще всего просто не замечалось. Сюэ Яну не нравилась эта шумная, бойкая девка, готовая вцепиться зубами в его глотку за любое кривое слово, но ему было слишком неинтересно злиться на нее по-настоящему. Поэтому он только еще раз окунул руки в грязную воду и вынул их, встряхнув парой резких движений на траву. — Чего ты опять прискакала ко мне, Слепышка? Не видишь, я делом занят? А-Цин, кажется, покраснела еще сильнее, и на ее коже выступил липкий блестящий пот. — Делом, как же, разбросал чешую по всему двору да костром надымил, пес неблагодарный, — она наконец-то перестала кружить вокруг и замерла, топнув ногой по земле, — даочжан тебя столько выхаживал, сна не знал, а ты снова эту гадость с речки таскаешь! Сказано тебе было, нельзя сегодня никакое живое существо убивать, ты вообще слушал? — Так я ее вчера убил, а сегодня просто выпотрошил и почистил, — Сюэ Ян потянулся, разминая затекшие плечи, и его взгляд скользнул невольно к кусту, под которым валялись длинные рыбьи кишки, — так что хватит горланить, иди лучше воды натаскай, пока даочжан не вернулся. Сварим суп какой-нибудь, не все же гнилую репу есть. А-Цин шумно выдохнула, вцепившись тонкими пальцами в свою деревянную трость, и нахмурила черные брови. Она выглядела до смешного глупой, когда злилась, и Сюэ Ян только смеялся, смотря на ее покрасневшие от гнева уши. Ну до чего пылкая! Лучше бы она работала с таким запалом, а не языком трепала. — Да кто тебе тут помогать будет, докука несчастная! Думаешь, если даочжан тебя пожалел и позволил рядом остаться, так теперь командовать можно? Вот еще, — она намеренно громко цокнула языком, смахнув с лица прядь грязных, засаленных волос, — не буду я тебя слушаться. И суп свой вонючий сам вари, и ешь его тоже сам. Мы с даочжаном из твоих рук и крошки в рот не возьмем. Под конец своей яростной речи она заметно успокоилась, перестав размахивать руками и кричать, и даже ее щеки слегка потухли. Только деревянная трость продолжала постукивать о траву, напоминая о все еще звенящем в соленом воздухе негодовании. Все-таки А-Цин была хорошей актрисой и всегда могла вовремя остановиться, если то было нужно. Ее дыхание умело быстро выравниваться, а раскрасневшееся от гнева лицо — белеть. Сюэ Ян даже завидовал ей в каком-то плане — в своей ярости он границ не знал и отдавался ей сполна, позволяя захватывать каждое слово и действие. Быстро он умел разве что вырезать чужие языки и кроликов из яблок, но мало кто на его пути восхитился хоть одним из этих талантов. — Что у вас вновь случилось? Сяо Синчэнь, остановившись посреди двора, склонил голову к плечу и чуть приподнял брови. Он выглядел немного задумчивым и уставшим, однако на тонких губах все равно играла легкая улыбка. Его белые одежды сливались с густым сметанным светом, льющимся с горячего неба, а кисти рук напоминали изящную восковую скульптуру, выставленную на солнце. Кажется, даже пыль не решалась ложиться на подол его ханьфу, клубясь лениво где-то у самых ног. Странно, но, будучи лишенным зрения и громкой славы великого заклинателя, он все равно продолжал выглядеть как истинный небожитель, и даже тяжелая, неаккуратная корзина, которую он держал в своих руках, не смела нарушать этот тонкий образ. Сюэ Ян фыркнул, вытирая все еще мокрые ладони об одежды, и кинул короткий взгляд на плавающие в чаше рыбьи тушки. Те заметно побелели, а через разрезы в их брюхах можно было увидеть влажное розовое мясо. Густая слюна вновь собралась во рту, но на этот раз Сюэ Ян только жадно ее сглотнул, поднимаясь с теплой земли. — Ничего серьезного, даочжан, просто Слепышка вновь решила поразвлечь меня своими глупыми криками, — губы растянулись в сладкой усмешке, обнажая ряд острых белых зубов, — никак не поймет, что мне это неинтересно. Может, хотя бы ты сможешь ей объяснить? А-Цин, услышав его слова, кажется, покрылась бордовыми пятнами, и ее губы по-утиному вытянулись. — Ах ты проклятый лжец! Да кому тут нужно кричать на тебя, оборванец, — она обернулась к Синчэню, безошибочно определив место, где тот стоял, — не слушай его, даочжан. Он убил двух рыб и теперь хочет сварить из них суп, потому что репа ему не нравится! Еще и меня помогать заставляет. Давай лучше выгоним его, ну? И кормить не надо будет, и проблем меньше станет. Он все равно уже здоров, не помрет и без нашей помощи. Медленно приблизившись к Синчэню, не забывая при этом постукивать тростью по низкой траве, А-Цин осторожно схватила его за рукав и прижалась головой к плечу. Она явно хотела сказать еще несколько бранных слов, но сдержалась, не желая выливать на уши даочжана столько грязи. Ее белые глаза блестели из-под ресниц жарким гневом, а тонкие пальцы, сжимающие ткань чужих одежд, едва заметно подрагивали. И невозможно было понять, злилась ли она по-настоящему или вновь разыгрывала какой-то детский спектакль. Сяо Синчэнь тем временем опустил ладонь на ее голову и успокаивающе пригладил грязные волосы. — А-Цин, не нужно ругать нашего гостя, он волен поступать так, как считает нужным. Если он захотел сегодня съесть рыбу, мы не в праве его этим упрекнуть. Возможно, завтра отведать ее захочешь и ты, и в этом тоже не будет ничего плохого, — длинная черная прядь упала на лицо, и Синчэнь неловко убрал ее пальцами за ухо, — прошу вас, не нужно ссор. Я принес немного яблок с рынка, и торговец сказал, что это самые сладкие в сезоне. Поэтому давайте не будем больше ругаться и отведаем их вместе? Закончив говорить, он повернул голову чуть правее, вслепую пытаясь определить, где находится его гость. Сюэ Ян улыбнулся, позабавившись чужой беспомощностью, и прошел вглубь двора, встряхивая затекшими от работы плечами. С его волос слетело несколько мелких чешуек, и мягкий ветер унес их вниз по траве, как будто гусиные перья. Жаль, что пахли они не теплой кровью и пыльной соломой, а рыбьей слизью. А-Цин, услышав его шаги, шумно выдохнула и крепче вцепилась в чужую руку, отчего белая ткань зашлась глубокими складками. Она не хотела огорчать даочжана и поэтому изо всех сил старалась держать рот закрытым, однако ее губы, сжатые в тонкую полосу, жарко дрожали от едва сдерживаемого раздражения. Кончики ушей вновь вспыхнули, налившись рябиновой краской. Сюэ Яну ее преданность слепому заклинателю казалась даже забавной: бездомная собака впервые встретила кормящие руки и моментально уверовала в их святость, а всех, желающих к ним прикоснуться, бездумно кусала. Все-таки это было весело. Хотя бы потому, что Сюэ Ян знал, на что на самом деле способны эти руки, когда сжимают рукоять меча. Выдержав тяжелую паузу, Синчэнь все-таки убрал ладонь с чужой головы и поправил полную овощей корзину, держащуюся на запястье. Грубое дерево оставило на коже яркий красный след, обвивающий руку плотным переплетом, и Сюэ Ян окутал его завороженным взглядом — так хорошо на этом теле смотрелись любые увечья. — Я с ним вообще разговаривать не буду, не то что ссориться, — промычала под нос А-Цин и, наконец, отпустила чужую руку, — пусть только сам свою вонючую чешую по двору собирает и, наконец, уходит. — Что ты за хозяйка такая, Слепышка? Гость и порога переступить не успел, а ты уже на улицу гонишь, — Сюэ Ян перекатился с пятки на носок, складывая руки за спиной, и его глаза по-дикому заблестели, — пока даочжан меня сам не выставит, я никуда не уйду. И он со смехом взглянул на белое лицо с плотной, укрывающей веки повязкой. Стало даже жаль, что теперь нельзя было увидеть смесь эмоций в глубине черно-угольных глаз, некогда искрящих решимостью в обрамлении мягких ресниц. Они были вырваны и безвозмездно отданы. Интересно, много ли было крови? — Я не собираюсь тебя прогонять, ведь этот дом даже не принадлежит мне. Каждый, кому необходима помощь, может остановиться здесь и пополнить силы, — произнес не спеша Синчэнь и прервался, словно размышляя о чем-то, а после уголки его губ снова дрогнули в осторожной улыбке, — кроме того, ты очень нам помогаешь. Двум слепцам тяжело обходиться без чьей-либо помощи. — Так вот в чем дело, даочжан, — выдохнул Сюэ Ян, резко повысив голос, — тебе от меня только помощь нужна! — Нет, вовсе нет! Белые щеки едва заметно вспыхнули, а грудь наполнилась густым воздухом. Сяо Синчэнь быстро шагнул вперед, ориентируясь на звонкий веселый голос, и протянул руку, желая коснуться чужого плеча. Длинные рукава его одежд скользнули вниз по предплечью, оголяя светлую кожу, и собрались складками на сгибе локтя. Тонкое запястье, лишенное узора грубого красного переплета, дрогнуло, ощутив теплый уличный ветер, и мягко согнулось, словно ведомое им. У Синчэня были аккуратные нежные руки, сделанные словно не из костей и плоти, а из виноградных лоз, сплетенных в гибкий узор. Они двигались осторожно, красиво и плавно, а каждый их взмах сливался с направлением ветра. Белая кожа становилась на солнце почти прозрачной, словно омытой студеной озерной водой, и переливалась мягким серебристым светом. Даже тонкие линии на холодных ладонях, казалось, сияли молочными искрами. И, если бы не чуть дрожащие пальцы, эти руки можно было бы принять за вылитую из стекла и фарфора фигуру, настолько они казались хрупкими и изящными. Однако Сюэ Ян, резко ощетинившись, увернулся от несовершившегося касания и громко клацнул зубами. Его пальцы заметно дрогнули, а веселая усмешка слетела с алых губ. Мышцы напряглись, затвердев под натянувшейся кожей, и густая кровь вскипела в расширевшихся сосудах. Он шумно выдохнул, отходя от Синчэня на пару шагов, и его глаза блеснули горячими красными углями. Проклятый слепой даос. Неужели в его горном монастыре не учили держать руки при себе и не тянуться ими к любой теплой тушке? — Не нужно, — прошипел практически Сюэ Ян, впиваясь ногтями в кожу, — я грязный из-за рыбы, не хочу, чтобы ты испачкался. Синчэнь послушно остановился, и его пальцы, замершие в воздухе, неловко подогнулись к центру ладони. Белый рукав вновь скользнул вниз по коже, укрывая кисть, и зашелестел на ветру плотной тканью. — Извини, — зачем-то ответил он, отступая на шаг назад. Его брови, обычно вопросительно поднятые или сведенные к переносице, опустились, а длинные волосы, подхваченные ветром, легли шелком на белые плечи. Тонкая лента, укрывающая глазницы, тоже затанцевала в воздухе и затерялась где-то в темно-каштановых прядях. Казалось, даже розовые губы, никогда не знающие тоски и грусти, мелко дрогнули, теряя привычный изгиб. Словно Синчэнь совершил что-то непростительно ужасное и теперь поддался глубокой скорби, искривившей лицо. Даже его и без того белая кожа побледнела, будто по ней рассыпали битый мел. Конечно, он понял, что Сюэ Ян не желал терпеть его прикосновений, и теперь чувствовал вину за нарушение этих границ. Они оба притихли, выдержав расстояние, и склонили головы к земле. — Фу ты, какой изнеженный, — вскрикнула внезапно А-Цин, вновь хватая Синчэня за рукав и оттягивая его к себе, — если не хочешь, чтобы даочжан тебя трогал, то так и скажи. Думаешь, ему оно больно надо? Размечтался! Он тебя просто жалеет, оттого что добрый слишком, а ты только нос воротишь. Еще и обидеть его умудрился, ну что за человек бездушный! Она громко хмыкнула, разворачиваясь в сторону дома, и бойко зашагала по траве, утягивая Сяо Синчэня за собой. Тот только удивленно охнул и поспешил следом, явно немного потерявшись в пространстве. Воздух перед ним расступился теплыми волнами, а низкая зелень под ногами мягко смялась и наполнила двор свежим травяным запахом. Несколько желтых цветов выглянули соцветиями из зеленых зарослей. Казалось, сам мир пребывал с Синчэнем в бесконечной гармонии, ласкал его ступни и целовал щеки, не позволяя солнцу обжечь кожу. И если он не мог больше видеть окружающей его красоты, она словно сама протягивала к нему свои руки, играя шелестом сочных листьев в ветвях деревьев. Сяо Синчэнь оставался таким же чистым и непорочным, каким был годы назад, читая книги в своем глупом монастыре, и от этого в крови закипало горькое раздражение. Сюэ Ян недовольно щелкнул языком, перестав, наконец, царапать ногтями кожу, и проводил двух слепцов долгим тяжелым взглядом. А-Цин продолжала вести даоса до самых дверей и что-то тихо бубнила себе под нос, разгоняя тростью путающуюся под ногами траву. Ее шаги были тяжелыми и шумными, словно она хотела оставить после себя глубокие вмятины на земле, а резкие движения угловатых рук неприятно цепляли взгляд. Подол грязных одежд едва прикрывал испачканные пылью голени и иногда задевал поднимающиеся из травы стебли растений. Внезапно что-то мелькнуло у ее ног. Зеленый пузатый кузнечик, испуганно выскочивший из травы, перепрыгнул деревянный порог Похоронного дома и ударился о половицы. Его тонкие серые ножки задрожали, а брюхо тяжело вздулось. Сяо Синчэнь, словно почувствовав страх этого глупого насекомого, остановился и что-то шепнул одними губами, коротко качнув головой. Его волосы, все еще переливающиеся в полуденном солнце глубоким древесным цветом, плавно опустились на грудь. Тихий голос разлился в горячем воздухе. А-Цин, услышав его, перестала ругаться и, отпустив помятый рукав, ловко перепрыгнула порог, скрывшись в прохладе дома. Без ее присутвия двор погрузился в приятную тишину. — Может, вырезать ей язык, чтобы всегда так было, — прохрипел Сюэ Ян, подбирая с земли пару деревянных прутьев и закидывая их в начинающий разгораться костер. Сяо Синчэнь, к счастью, его не услышал и только склонился к порогу, вновь оголяя свои запястья. Его пальцы, сложенные небольшой лодочкой, опустились вниз, касаясь костяшками деревянных дощечек, и слегка приоткрылись. Рыжая пыль тронула белую кожу и расцвела на ней сотней оранжевых звезд. Маленький толстый кузнечик, медленно перевернувшись, с любопытством пронаблюдал за склонившимся над ним человеком, а после прополз по половицам к чужой руке и неспеша на нее забрался. Он, очевидно, сломал одну из больших лап, и больше не мог так резво летать по воздуху, что уже практически превращало его в мертвеца. Если повезет, он побарахтается еще немного в густой траве, а к вечеру его сожрет какой-нибудь более крупный паук или, к примеру, птица. В любом случае, ему и дня не продержаться в кишащей опасностями природе со сломанной лапой, поэтому Синчэнь зря старается, поднимая его с крыльца в своих холодных ладонях. Его губы поджимаются, а брови взволнованно хмурятся, образуя складку на переносице. Он встает с земли, продолжая бережно держать насекомое на ладони, и замирает, словно пытаясь услышать его дыхание. Кузнечик в ответ лишь непонятливо смотрит и дергает сломанной лапой. Его усики смешно шевелятся над головой, а круглое брюшко бесшумно сдувается. И все-таки ему не прожить и пары часов в таком изувеченном теле. — Он умрет, даочжан, брось ты его, — говорит зачем-то вслух Сюэ Ян и тут же морщится, поворачиваясь к костру. Густой жар окатывает мгновенно его лицо, распаляя кожу, и ударяет в голову запахом крепкого дыма. Наверно, стоит отодвинуться от него подальше, чтобы случайно не опалить собранные в неаккуратный хвост волосы, но Сюэ Ян решает остаться на месте. Он лениво подносит руки к лицу, принюхиваясь, и ощущает все тот же соленый рыбий запах. Словно и не было никакой зелени с затерявшимся в ней желтым соцветием. Где-то в кустах гниют рыбьи кишки, и на их резкий запах сбегаются оголодавшие муравьи. Сяо Синчэнь, все еще держа на ладони умирающего кузнечика, оборачивается на чужой голос и привычно поднимает брови. Он больше не выглядит расстроенным или виноватым, отчего вновь напоминает несведущего ни в чем ребенка. Его губы чуть размыкаются, а рука, на которой сидит раненое насекомое, прижимается к груди. Как будто он прямо сейчас готов защитить его ценой собственной жизни, даже если кто-то считает это огромной-огромной глупостью. Почему-то Сюэ Ян не сомневался, что он станет. Глупые даосы и их глупое желание спасти целый мир. — Будь осторожен с огнем, солнце сегодня весьма горячее, — только и прознес Синчэнь, разворачиваясь к дому и осторожно переступая скрипящий под ногами порог. Сюэ Ян хмыкнул, кидая в костер охапку сухой травы, и проводил взглядом белые руки, скрывшиеся в тени дома. Светлые одежды легко скользнули по дереву, не замаравшись в рыжей пыли, а длинные волосы вновь легли мягкой россыпью на лопатки. На секунду даже показалось, что даос просто растаял в воздухе, однако Сюэ Ян все еще ощущал неприятное покалывание на кончиках пальцев, вызванное чужой попыткой коснуться его плеч, и это не давало ему обмануться. Сяо Синчэнь был здесь, дышал, улыбался, просил прощения, а его тонкие пальцы стремились нарушить границы и впиться в кожу. От них веяло мятным февральским холодом, и Сюэ Яну хотелось прижечь их расплавленным куском стали. Он не терпел, когда кто-то пытался его коснуться, потому что за этим всегда наступала боль. Однако Синчэнь занес в дом умирающего кузнечика, и тот, кажется, совершенно его не боялся.