Сигаретой о запястье

      Антон проходит мимо парты Арсения и незаметно для других опускает на неё небольшой сложенный кусочек бумаги, при этом мимолётно скользнув по парню хитрыми зелёными глазами, в которых вполне однозначно читается что-то вроде: «Я такое придумал! Тебе точно понравится!». Брюнет от подобного действия едва ли не начинает светиться, переполняясь эмоциями – они сейчас на виду у всех, а Антон даже не боится спалиться, хитрым лисом приводя свой план в действие. Лёгкая улыбка касается губ Попова, и он разворачивает записку.       «Арсюш, приходи после этого урока в мужской туалет на 3-м этаже. Там никого обычно нет – он же сломан :)

Твой Тоша <3 »

      Арсений поворачивается в сторону шатена, тут же натыкаясь на его пристальный взгляд, и смущённо кивает, после пряча записку между страниц раскрытого на парте скетчбука. Негласным правилом было то, что в школе они никак не проявляют друг к другу знаки внимания, но чего стоила хотя бы эта маленькая записка, вызывающая такое невероятно тёплое и уютное чувство внутри и, одновременно, разжигающая жаркий огонь от предвкушения.       Урок тянется невыносимо долго, а в головах двух влюблённых одноклассников мысли витают далеко за пределами класса. Хотя, если быть честными, Антон и раньше-то не особо вслушивался в темы уроков, но думать о том, как он прижимает к стене одного чертовски сексуального, но до ужаса скромного брюнета – это точно что-то новенькое.       Со звонком Антон первым срывается с места, не предупреждая друзей и не слыша возмущённое: «Шастун, звонок для учителя!». Впрочем, педагоги этой школы уже и так привыкли к его выходкам, озвучивая замечания только так, для галочки.       Арсений прикрывает рот руками и тихо смущённо смеётся, опуская вниз пушистые чёрные ресницы. Он выходит из кабинета, когда учитель отпускает их, и спешит на третий этаж, который вообще не пойми зачем существует в их школе. Там находятся библиотека (которой в современном мире практически никто не пользуется), склад, актовый зал (иногда в нём даже проводятся не очень масштабные мероприятия, да-да) и несколько неиспользуемых в учебном процессе кабинетов. Собственно, поэтому там никого и не было большее количество времени, хотя и местные хулиганы – вроде компашки Антона Шастуна – иногда сбегали туда пропустить через себя по сигаретке.       Арсений входит в туалет робко и очень медленно, как в первый раз осматривается, видя ряд кабинок, в конце углубление и подоконник с окном. – Тош? – негромко зовёт он, уже успевая подумать, что ошибся этажом, но перед ним в следующую секунду возникает фигура парня, которая быстро прижимает Попова к себе и зарывается носом в его мягких чёрных волосах, в наслаждении прикрывая глаза. Арсений пахнет чем-то свежим и нежно-сладким, и Шастун шумно втягивает этот запах носом, узнавая в нём нотки малины или каких-то других похожих ягод. – Я так скучал, – Антон шепчет с таким чувством и желанием, словно опьянён и действительно ждал ни больше ни меньше как целую вечность.       Арсений неуверенно обнимает парня за талию и ощущает, что сам он младше его на несколько лет, хотя и понимает, что это далеко от правды. Внутри него возникает такое сильное чувство безопасности, надёжности, исходящей от Антона, что он совсем теряется, забывая, где находится, забывая рамки и границы, которых они должны придерживаться хотя бы тогда, когда находятся в школе. В конце концов, наверное, в этом и есть прелесть дружбы (читать как «отношений») с одним из самых заядлых хулиганов школы – почти никто не решится ему перечить, он поможет и защитит, что бы ни случилось.       Антон пахнет мужеством, немного сигаретами и свежей мятой, и брюнет тонет в нём, желая быть ещё и ещё ближе, желая касаться его, ловить на себе сладкие поцелуи и захлёбываться, забываться в нём от простого нахождения рядом так сильно, что едва ли потом вспомнишь своё имя и дату рождения. Арсений сам, первый, отстраняется и, привстав на носочки тянется к губам напротив, целует неуверенно, но так бережно и с такой любовью, что Антон шумно выдыхает от переизбытка слишком невозможной нежности, не может терпеть и перехватывает инициативу в свои руки, разворачивая и тут же вжимая любимого одноклассника в ближайшую стену. – Ты невероятный… – так сексуально-низко хрипит он в губы брюнета, смотрит в пронзительные синие-синие глаза и не может найти в себе силы оторваться. Антон никогда не был поэтом, но он готов в стихах восхвалять глаза напротив, потому что они и вправду фантастические, сказочные, неземные… Они – как океан, как загадочный и неизведанный космос, окутанный бесконечностью тайн, как светящиеся водоросли в августовском море, как синие полевые колокольчики и как душистая голубика, собранная в небольшую плетёную корзинку на самом рассвете. Антон сходит с ума от его глаз, он губами касается чуть покрасневших и влажных губ напротив ещё раз и целует, целует, целует… Кончиками пальцев он поддевает белую футболку и ныряет ими под неё, тёплыми руками скользит по молочной коже, буквально обжигая прикосновениями, оглаживая и лаская каждый её сантиметр. Он сжимает сильнее податливое тело где-то в районе талии, вырывая с губ долгожданный полустон.       Арсений льнёт к его рукам, жмётся ближе, обнимая парня уже за плечи, поддаётся и приоткрывает ротик шире, позволяя языку Антона собственнически проникнуть чуть дальше и исследовать его изнутри. Брюнет чуть не задыхается в этом поцелуе, когда парень чуть раздвигает его ноги, коленкой упираясь в стену, но даже тогда он не в силах оторваться от столь желанных и сладких губ. – Я… Я не могу поверить… – шепчет он, хватая приоткрытым ртом воздух и чувствуя, как внизу живота расползается тягучее тепло, заставляя едва ли не стонать во весь голос и умолять о продолжении. – Я так долго… мечтал об этом… А сейчас… – А сейчас я целую тебя в туалете школы, совсем не заботясь, заметят нас или нет, – договаривает Антон и улыбается хитро, с опасными огоньками в глазах. – А ещё... чтобы добить тебя, я могу сделать так, – он спускает руку ниже, не позволяя разорвать зрительный контакт, и касается возбуждённого члена сквозь ткань джинсов, одновременно с этим впиваясь в шею его мальчишки, оставляя на бледной коже алую отметину.       Арсений прикрывает веки, закатывая глаза, и не может сдержать стона. – Боже… – срывается с губ совсем тихо, и Антон самодовольно хмыкает. Вот что-что, а как сделать приятно настолько, что перед глазами появляются разноцветные плавающие круги, чуть кружится голова и сносит крышу, он знает слишком хорошо. И слишком умело этим пользуется. – Для тебя просто Тоша, – он касается его губ и тут же слышит разрезающий тишину своей громкостью звонок.       Арсений вздрагивает, а Шастун чмокает его в самый кончик носика, разрывая объятия. – Беги, кнопка. Я догоню через пару минут, – улыбается он, придумывая это незамысловатое, но до прелести милое прозвище.       Брюнет смущённо кивает, успевая прогулять по зелёному полю в глазах любимого, и убегает в кабинет, пытаясь не думать о бабочках в животе и горячем давлении в паху, сводящего с ума настолько, что колени дрожат. Он, погружённый в свои мысли, даже совсем не замечает стоящих за дверью друзей Антона, только и ждавших, когда «голубки, наконец, отлипнут друг от друга».       Они сразу проходят в туалет, ошарашивая парня своим появлением. – Беги, кнопка. Боже. Ты невероятный, – Эд пародирует голоса одноклассников завышенным тоном своего голоса. – Я не верю, что это происходит! Агрх, ах… – он наигранно стонет, шагая прямо на Антона. – Как интересно, Тоша, – он произносит его имя так жутко, что по спине застигнутого врасплох парня пробегает неприятный холодок. – Мы чморим пидоров в школе, а оказалось… – Оказалось, что им был один из нас! – договаривает Тимур, расплываясь в едкой улыбке. – Парни… Вы чего? Я… – он растеряно отступает на пару шагов назад, утыкаясь спиной в стену и совсем не представляя, что ему делать дальше.       Они знают. Они расскажут всем. Узнают родители. Антон не из пугливых, но ему вдруг становится по-настоящему страшно. Уверенность теряется, сердце бьётся так бешено, что норовит остановиться, а руки сковывает еле заметный тремор.       Они – не друзья. Они не друзья и они не понимают его чувств. Не хотят понимать. Их трое, а он один, и он не справится. – Что вы хотите? За молчание, – произносит он чуть более решительно. – Как мы заговорили, м-м-м, – тянет Эд с таким кайфом, что ему с большим трудом удаётся не расплыться во все тридцать два зуба. – Хватит! – выкрикивает Шастун, не выдерживая своих эмоций и такого отношения к себе. – Нет это ты хватит! – Эд оказывается рядом и хватает Антона за затылок, практически заставляя их соединиться лбами. – Мы простим тебя. Никому не скажем. И исправим твой косяк, но тебя просто необходимо проучить. Есть лишь одно условие…

***

      Антон улыбается, но к его глазам подступают слёзы, а руки дрожат так мелко, словно он секунду назад побывал на пятидесятиградусном морозе абсолютно голый. Он не верит, что делает это, наблюдая ситуацию как будто сверху, но он вновь проходит мимо парты Арсения и оставляет на ней записку, совсем не боясь больше быть замеченным.       Он не смотрит на Арсения в этот раз и понимает, что сделал ошибку. Понимает, что в нашем мире нельзя существовать таким отношениям, какими бы искренними и настоящими они ни были. Нельзя. Они спалились слишком глупо и так безнадёжно быстро, не успев даже насладиться друг другом. – Прости меня, пожалуйста… – уже отойдя далеко от Арсения, произносит он одними губами и ловит на себе усмешку Эда.       Арсений открывает записку и смущённо улыбается.       «Арсюш, прогуляемся после школы вместе?       Я хочу проводить тебя.

С любовью, Тоша»

      Совесть не позволяет шатену поставить смайлик или сердечко. Или к слову «Тоша» добавить слово «Твой». Скобочки тоже неуместны, а потому их заменяют сухие точки. Но одну вольность Шастун себе всё-таки позволяет – «с любовью», хотя и от любви сейчас остаётся лишь горький осадок, способный отравить жизнь настолько, что она становится не нужна.       Арсений вновь поворачивается в сторону Антона и кивает ему, улыбаясь так счастливо, что Шастун чувствует почти физическую боль внутри себя.

***

– Тош, а я люблю тебя! – радостно произносит Арсений, идя рядышком, и смотрит себе под ноги, смущаясь своего признания. Он не видит, как Антон морщится от каждого его слова, как он чувствует удары невидимым ножом в свою грудь и живот. В самое сердце. – И я. И я тебя люблю. Запомни это, пожалуйста, – спустя несколько долгих секунд выпаливает Антон быстро и с такой болью, что Арсений останавливается и встаёт перед ним, заглядывая в зелёные глаза. – Что бы я ни делал, ни говорил. Я люблю тебя. Это правда, слышишь? – Эй-эй-эй! Тоша, тише, тише. Что происходит? – Арсений смотрит немного растерянно и непонимающе. Только что всё было хорошо. Ещё совсем недавно в школьном туалете он говорил по-другому, смотрел по-другому – он улыбался и был счастлив, а сейчас от него сквозит невероятным отчаянием и болью.       Антон сильно кусает внутреннюю сторону щеки и отводит глаза, ощущая металлический привкус, но абсолютно забивая на это. Никакая физическая боль не сравниться с тем, что происходит у него внутри. – Прости… – шепчет он в следующую секунду, смотря на что-то позади брюнета и поворачивается в чуть в сторону, боясь смотреть на то, что может произойти дальше.       Арсений резко оборачивается и видит компанию Антона, которая подходит всё ближе. Наступает так решительно и устрашающе, что если подставить какую-нибудь пафосную музыку, то прямо сейчас кадры их походки можно вставить в видеоклип или фильм.       Брюнет только сейчас понимает, где они находятся – безлюдная подворотня, в которую его, видимо, завели специально. Бежать некуда. Просить о помощи некого. Пазл судорожно собирается в голове, но Арсений упрямо не хочет верить в происходящее. Может снова сон? Антон не мог. Не мог отдать его на растерзание им. – Нет… Нет, пожалуйста… – шепчет он одними губами и видит, как Антон, стоящий к нему вполоборота, достаёт сигарету и закуривает её. На его лице нечитаемая маска, но руки подрагивают так сильно, что выдают его со всеми потрохами.       Значит всё-таки мог.       Арсений понимает. Понимает, что мир не совершенен. Понимает, что Антон не мог иначе. Понимает, что ему было бы хуже, если бы он не завёл для них Арсения в эту «западню». Он всё понимает, но в груди почему-то всё равно что-то болезненно колит, заставляя сжаться всем своим существом и подумать о том, что доверять нельзя никому. Тем более тому, кого любишь. Слишком беззащитны люди оказываются именно перед ними, а предательство родного человека, хладнокровно брошенное заточенным и подготовленным ножом в спину, в сотни раз больнее предательства врага.       Они – Эд, Тимур и Лёша – окружают его, улыбаясь так хищно и жутко, что хочется молить о пощаде. Арсений оглядывается по сторонам в надежде найти хотя бы что-нибудь, что поможет ему, но в один момент чувствует сильный удар по лопаткам и по инерции летит вперёд, думая, что вот-вот упадёт.       Но упасть ему не дают. Толкают снова, уже в противоположную сторону. И ещё несколько раз.       У Арсения мир идёт кругом, не останавливаясь, и он уже теряется в пространстве, не в силах различить лица стоящих рядом людей. Становится страшно до леденящего ощущения в груди, до дрожи в коленках и руках. Он слышит едкий смех, когда ноги подгибаются и он падает в центре круга. Поднимает синие глаза, отыскивая Антона, но тот даже не смотрит в их сторону, скуривая, наверное, уже вторую сигарету.       И Арсений вновь понимает его. – Ну что вылупился, пидор?! – смеётся Эд, поднимая брюнета за ворот куртки сзади – как беззащитного котёнка за шкирку. Ноги не хотят стоять, а куртка трещит, видимо разрываясь в некоторых местах, но Арсений даже не замечает этого, действительно ощущая себя маленьким брошенным котёнком.       Поиграли – и выбросили. – Да ему привычно на коленях стоять и сосать, да? – насмешливо подмечает кто-то из парней, но Арсений уже не может распознать голос, потому что в эту секунду прилетает болезненный удар по щеке увесистым кулаком.       Тимур оказывается рядом и небрежно хватает подбородок одноклассника своими пальцами, сильно сжимая. Арсений смотрит своими синими океанами и боится отводить взгляд – нельзя быть трусом и показывать слабость. Нельзя поддаваться. Нельзя сдаваться. И нельзя плакать.       Хотя и непрошеные слёзы уже предательски пощипывают глаза, собираясь в самых уголках ближе к переносице.       Но для них он – один из многих, кого они уже избивали так до полусмерти. – Отсосёшь мне, а, пидор? – хмыкает он, но, не дожидаясь ответа, отталкивает парня от себя.       Все заходятся в смехе.       Арсений думает, что это слишком больно.       А Антон понимает, что это пиздец как жестоко. Что ни Арсений, ни другие парни не заслуживали такого отношения. Он хочет сделать хоть что-нибудь, но всё так же не шевелится с места, чувствуя, как сигаретный дым приятно жжёт лёгкие. – Тох, а ты чего там? – Эд подходит к шатену, и у Арсения замирает сердце. – Давай к нам. Тут весело! – Ага, сделаем из пидора нормального пацана! – Лёша сжимает ладонь «козой», оттопыривая указательный палец и мизинец, и легонько тыкает ею в живот Арсения несколько раз, игриво дразнясь. – Пацие-е-ент! Приготовиться к лечению! – Отвалите! – огрызается Антон, лишь на секунду взглянув в сторону «друзей» исподлобья.       Эдуард надменно хмыкает, подходит ближе и нетерпеливо дёргает его за рукав куртки.       «Нет-нет-нет, пожалуйста… Не надо», – проносится в голове брюнета, и он хочет отвернуться, потому что боится, потому что правда страшно видеть такую ситуацию не в фильме, не во сне, а в грёбанной реальности, но продолжает упрямо смотреть, словно это как-то поможет сейчас Антону. – Не встанешь на нашу сторону – тебе тоже влетит, – зло шипит Эд, но Антон вырывает рукав куртки, отшатываясь от него.       Эд ниже ростом, но он – сплошные ремни накаченных мышц. А ещё он отбитый на всю голову – и это не лечится. – Мне похуй. – Антон затягивается новой сигаретой и избегает смотреть в глаза. – А мне нет, – парень дёргает Шастуна за грудки на себя, вынуждая смотреть и не позволяя отводить взгляд. Он смотрит убийственно и говорит что-то так тихо, что услышать другим просто невозможно. Лицо Антона меняется слишком стремительно, словно на его глазах произошло нечто очень ужасное и непоправимое.       Арсению кажется, что это мгновение длится вечность. Он только сейчас чувствует солоноватый привкус во рту и лишь отдалённо понимает, что это кровь. Его собственная кровь.       Антон отстраняется резко, практически вырывается из лап Эда и смотрит ещё более побито, чем до этого. Он разворачивается и подходит к брюнету опасно-близко, смотрит в синие глаза с равнодушием и жестокостью, но Арсений заглядывает чуть дальше – в самую душу. И там маленький кудрявый мальчик с зелёными глазами мечется из стороны в сторону, кричит и просит о помощи.       Арсений понимает вновь. Он больно кусает нижнюю губу и хочет поцеловать Антона прямо сейчас. Обнять его, забираясь прохладными руками под толстовку, успокоить его и сказать, что всё обязательно будет хорошо, что они со всем справятся и будут счастливы. – Дай свою руку, – не просит, а приказывает он железным голосом, и Арсений очень сомневается, что сейчас Антон продолжит свою реплику чем-то вроде: «Вот моё сердце», образно вкладывая его в ладошку.       Пока шатен делает ещё одну затяжку, Арсений протягивает руку, даже не успевая обдумать это решение.       Дым, срываясь с губ и уже отравив лёгкие, летит в сторону. Антон сжимает запястье парня, переворачивая его внутренней стороной вверх, держит крепко и переводит взгляд в пучину синего океана, тут же утопая в нём, а другой рукой прислоняет тлеющий окурок к нежной коже – прямо там, где переплетаются бледно-голубые узоры вен.       Глаза Арсения расширяются так широко и испуганно, что у Антона по телу пробегает болезненный импульс. Но он не отпускает запястье, даже когда парень вскрикивает и шипит, дёргается всем телом, инстинктивно стараясь избежать своей участи. Антон всё ещё прижимает окурок и держит лишь крепче, не позволяя вырваться. На секунду его взгляд касается шеи беззащитного паренька и выуживает на ней красную отметину – ту, что он сам поставил ещё утром. Сердце больно сжимается, и он мучительно сильно хочет, чтобы кто-нибудь избил его прямо сейчас. Ударил так сильно, чтобы эти хорошие... прекрасные воспоминания не маячили перед глазами, разрывая душу на маленькие кусочки.       Арсений пытается освободиться, бегает глазами, то к запястью, то к лицу парня. Любимого парня. От запаха жжёной кожи и невыносимой боли в глаза темнеет и кружится голова. К горлу подкатывает тошнота, звон в ушах такой, что хочется получить выстрел в висок, что угодно, лишь бы избавиться от этой боли, которая отдаётся не только в запястье, но и по всему телу сразу.       Антон ставит ещё одну отметину рядом и отстраняется, бросая окурок на асфальт, но не отрывается от синих океанов напротив, в которых количество соли увеличилось, кажется, вдвое – добавились слёзы. Они сорвались вниз и непрерывными влажными дорожками скатывались по бледным щекам. Брюнет чудом чувствует их и, раздражая кожу, небрежно утирает их рукавом рубашки, сразу после зажимая ожоги ладонью другой руки. Он сильно сжимает зубы и смотрит на Антона, балансируя на лезвии бритвы между двумя пропастями, прекрасно понимая – куда бы он ни сделал шаг сейчас, он абсолютно точно разобьётся.       Антон тонет в этих глазах также, как и всегда. Он любит. Любит, но не смеет пойти против «системы». – Ну давай, давай, заплачь ещё! – ехидно цедит Тимур, подходя ближе и хватая парня за мягкие чёрные волосы.       Антон дёргается, намереваясь помочь, но тут же осаждает себя, оставаясь на месте.       Арсений шипит, лишь сейчас разрывая зрительный контакт, цепляясь за чужую руку своей, чтобы уменьшить боль хоть на капельку. – Мужчины не плачут, – сквозь зубы выговаривает парень и чувствует, как волосы оттягивают ещё сильнее.       За всю свою жизнь даже в сумме Арсений не чувствовал столько боли, сколько сейчас. Безопасность, исходящая от Антона раньше, сменилась паническим страхом. Боязнью не только этих самых «друзей», но и самого Шастуна. Брюнет дрожит и не понимает, почему поверил во все слова так легко, почему вообще понадеялся, что любовь может быть взаимной, спокойной и счастливой, а все истории обязательно заканчиваются хэппи эндом. – О боже! Он умеет говорить! – смеётся Эд, заменяя Тимура, вздёргивая Арсения за грудки. – Запомни. Ты не мужчина. Так, маленький мальчик – и то вряд ли. Немощный отброс общества, – он отворачивается и делает вид, что хочет уйти, но вдруг резко разворачивается, ударяя кулаком в районе солнечного сплетения, заставляя парня сложиться вдвое. Боль расходится по телу с огроменной скоростью, и Арсений уже не понимает, когда на него валятся другие удары. Когда у него подкашиваются ноги и он падает на асфальт. Когда кулаки сменяются грубыми ботинками, которые отхаживают живот и рёбра с завидной интенсивностью и силой, заставляя скулить и хрипеть от боли и разрывающего чувства внутри.       Мир сливается, образуя разноцветную палитру пятен, только отдалённо напоминающую людей, дома и всё окружающее.       Арсению больно. Его собственный мир рушится на глазах без возможности восстановления, и он проклинает лишь самого себя за излишнюю доверчивость. Сны должны оставаться снами, а чувства должны быть закопаны, похоронены где-то глубоко внутри.       Арсений сломался. Как небольшая фарфоровая кукла, разлетелся на сотни маленьких частей, которые уже невозможно склеить или починить как-нибудь иначе. Просить о помощи некого. И спасения ждать бесполезно. Он думает, что больше никогда не позволит себе полюбить – и здесь признаётся самому себе, что одноклассники победили. Они добились того, чего хотели изначально.       Даже забавно, как быстро боль физическая и боль моральная, соединяясь, могут изменить человека. Каких-то двадцать минут, не больше – и всё.       Арсений пытается закрыться руками, но это лишь немного защищает его лицо, но не мешает ударам обрушиваться на него, выбивая весь воздух, а вместе с ним и желание жить.       Удары не прекращаются даже тогда, когда сознание уплывает, погружая синеглазого наивного брюнета в кромешную темноту.