Осуди меня за выбор

Это песня последней встречи. Я взглянула на темный дом. Только в спальне горели свечи Равнодушно-желтым огнем.

***

      По пути домой у Арсения было странное предчувствие, будто что-то должно случится или уже случилось.       Мужчина ехал медленно, пытаясь концентрироваться на дороге, но в голову лезло навязчивое «я люблю его», которое мимоходом сменялось на «я ненавижу себя за то, что не могу сказать ему об этом».       Завернув в нужный переулок, он припарковал машину прям возле подъезда, ибо как раз перед ним сосед выехал и оставил свободное место.       Ключи нервно перебирались длинными пальцами. Каждый стук о новую ступеньку, казалось, был слышен по целому этажу, хотя, вероятно, весь этаж — его сознание.       Мужчина выдохнул и, провернув замок, вошёл внутрь квартиры. Почему-то сложилось ощущение, что он переступает этот порог в последний раз, при этом никакого переезда не планировалось.       В квартире пахло очень странно. То ли горелым, толи переизбытком пропана в воздухе.       Никаких голосов, буквально ничего, что могло бы подтвердить, что в квартире кто-то есть. Антон не выглянул, как это было всего лишь какой-то несчастный день назад, не крикнул, чтобы оповестить о своём присутствии. Дима, который должен был ещё быть здесь, тоже никак не объявлялся.       — Есть кто дома?, — решил уточнить Арс, кладя ключи на тумбочку.       Никто не ответил.       Учитель решил пройти на кухню.       — Ёб вашу мать, — а тут по другому и не скажешь.       Абсолютно все поверхности были либо чем-то засыпаны, либо заляпаны какой-то красной жижей. В раковине стояла кастрюля с макаронами, которые были наполовину сырыми, наполовину переваренными. Низ кастрюли напоминал чёрную дыру, правда дыры там пока не наблюдалось.       Самое страшное, что заметил Арсений, пока обследовал весь кулинарный ужас, это открытая аптечка, из которой вытащили бинты и забыли положить обратно.       У мужчины подкосились ноги, но он не виноват, что фантазия у него бурная. Вместе с тем и сердце начало проваливаться в пятки.       Уважаемые знатоки, внимание, вопрос: что, блять, здесь произошло?       Не медля, Арсений пошёл на поиски всех виновников этого торжества. В гостиной пусто, в ванной тоже, оставалась только спальня.       Открыв дверь, Попов так же никого не поймал, зато увидел, что дверь на балкон была приоткрыта.       — Да ну нет…, — шёпотом и дрожащим голосом.       Видите ли, этот параноик выбрал самый худший вариант из всех возможных. Он подумал, что Антон… а нет смысла описывать смерть. Она того, конечно, стоит, но её здесь пока что не будет.       Учитель прошёл мимо заправленной кровати, тихонько, дрожащими руками приоткрыл стеклянную дверь и увидел изумительную картину.       Антон, с перемотанной рукой, стоял напротив Димы и держал в зубах тлеющую сигарету. Позов же в точности копировал этого придурка, вот только его конечности остались без повреждений.       — Я вам тут не сильно буду мешать, если рядышком постою?, — со злыми нотами прокашлялся мужчина.       Оба подростка подскочили на месте, а потом развернулись на источник звука.       — Ой…, — и сигарета выпала изо рта.       Дима просто молча стоял и лупил на этот антракт, ибо обстановка была крайне переменчивой.       — Ой?, — вскинул брови Арс. — Скоро будет не «Ой», а «Ай», если ты сейчас же не зайдёшь внутрь, — прогремел старший, сверля взглядом русоволосого.       — Иду…, — тот лишь опустил голову и пошлёпал на выход, который вход.       — А ты тоже давай заходи. Я Серёже расскажу, чем ты тут занимаешься, вместо готовки, — указал рукой на дверь мужчина.       — Мы пытались что-то сварить, честно, — в своё оправдание начал Дима, ибо получить нагоняй от своего парня не очень хотелось. — Просто оно как-то всё само сгорело.       — Да? А что скажете на рассыпанную муку, или это манка? На столешнице?, — щас надо сидеть и слушать, зачем вот это вот масло в огонь?       — Мы случайно, — а, не, тогда оправданы.       На самом деле эта команда акробатов, после того, как у них ничего не получилось с макаронами, решила сварить себе кашу, ибо Антон ещё нашёл варенье. Но и тут они облажались. Оказалось, что пакет с крупой дырявый, и как только Дима его вытащил, то всё просыпалось на пол, а потом и на стол.       Смешно было, аж до слёз. Шастун всё орал, что это первый снег в году пошёл, а Дима утверждал, что это чистый кокс. Ну и представьте себе ахинею, где один бегает по комнате, падая на колени и собирая манную кашу, при этом пытаясь слепить из неё снеговика, а второй уверенно втирает мизинцем себе её в зубы, приговаривая, какой качественный товар.       К этому ко всему ещё добавилась томатная паста, потому что «макароны не вышли, терять уже нечего, давай разыграем убийство». Собственно, мозги одни на двоих, ничё не скажешь.       Антон лежал на паркете, половина лица была измазана помидорами, как и руки, ну и по случайности ещё краешек футболки. Парень кричал, что в этой мучной войне они проиграли, но умерли достойно, а Дима снимал это всё на камеру и пытался не уписаться со смеху.       В таком прекрасном настроении парни пошли отмываться, а уборку решили провести после лёгкого перекура. Кто ж знал, что Арсений появится так не вовремя.       — Я жду объяснений.       После минутной тишины Дима подал голос:       — Мы пытались что-то приготовить, у нас не получилось, Антон ошпарил себе руку кипятком, потом мы на всё плюнули и пошли курить, собирались убраться, но тут пришли Вы, — очень лаконично, с долей умалчивания, но тем не менее достаточно правдиво.       — Антон?, — Арсений перевёл взгляд на мальчика, но тот всё так же не выпускал воды изо рта.       Ему не было что сказать. Он прекрасно помнил, что был уговор, и его вот так глупо спалили с сигаретой. Что будет за это, парень ума не приложил, но немного побаивался.       — Дима, собирайся, — холодным тоном произнёс Арсений.       Вопросы на счёт помощи с уборкой казались не очень уместными. По виду учителя можно было сказать, что Антона ждёт не самый приятный разговор, поэтому подросток тихо вышел из комнаты, накинул куртку и прикрыл за собой дверь. Последним жестом стал сочувственный взгляд в сторону Шаста.       — Прости…, — еле выговорил мальчик, не поднимая глаз.       — За что?       — За то что разгромили тебе квартиру, — голос с каждым последующий словом ставал только тише.       — И это всё?, — ему и так стыдно, прекрати. — Ты помнишь, о чём мы договаривались?       — Помню…       — Что я говорил, если увижу ещё раз тебя с сигаретой?       — Что накажешь.       — Правильно, лисёнок, молодец, — как ножом по сердцу.       — И… и как ты меня… накажешь?, — заикаясь, решил уточнить младший.       — Никаких объятий.       Антон поднял нашкодившие глаза и удивлённо посмотрел на Арса. Что… что он только что услышал? Тобиш его не будут бить, не будут читать нотации, не заберут сигареты, а вот так просто без объятий? Какое ж это наказание?       — Ты серьёзно?, — может, шутка какая.       — Вполне.       — И как долго?       — Пока я сам не подойду и не обниму тебя, — а если… если и вовсе не подойдёшь?       — Хорошо, — самое грустное, что его так и не простили.       — Руку мне свою покажи, — всё так же отстранённо приказал Арсений.       На самом деле для мужчины это тоже было наказанием. Не обнимать. Нельзя приластись к себе этот комок и согреть, успокоить, но… но по другому он не мог. Рукоприкладство? Ни за что в жизни, он не сможет, хотя, вероятно, он сам себя до конца не знает. Забрать сигареты? Так Антон новые купит, в чём смысл? Отчитать? Ему не 5 лет, он всё прекрасно понимает. Уговор был? Был. Его поймали? Поймали. Соответственно, за этим следует наказание.       В планах Арсения было завтра с утра подойти и всё таки обнять лиса. Знал бы он, что не все планы осуществимы.       Антон протянул свою руку, а потом, сцепив зубы, ждал, пока ожог освободят от бинтов.       Учитель опять пошёл в комнату апокалипсиса, по совместительству кухню, а вернулся уже в руках с какой-то баночкой в руках.       — Это заживляющая, не дёргайся, — после этих слов он лёгкими движениями начал наносить белую массу на место ушиба.       Мужчина подождал, пока мазь впитается, а потом опять перемотал всё плотной марлей, только уже новой.       Антон стоял, мысли опять возвращались, а ведь за последние три дня они так ни раз и не постучались в голову…       Бедный Антоша, теперь вообще не с кем обниматься, — противный, мерзкий голос. — Ты сам во всём этом виноват.       Я же просто не успел всё убрать и выбросить сигарету…, — опять все пытаются себя оправдать. Помолчите, люди, просто помолчите. Против вас играет время, вы ему не соперники.       Ты мог не курить вообще, — а вот это правда, что достаточно глупо, но оно так.       Я… я…, — да ты, ты.       Что? Признай наконец, что ты во всём виноват, — да кому ж такое надо?       Не могу, это неправда, нет!, — в голове шум.       Это так, и ты сам это знаешь, — знает.       — Нет!, — заорал Антон на целую квартиру и что есть силы ударил травмированной рукой по стене.       Боль. Такая сладкая, такая нужная, чтоб вернуться в реальность. Она отрезвляет. Боль, которую причиняешь сам себе — наказывает. Но Антона она спасала, спасала от койки в дурке.       На крик прибежал Арсений, который уже было начал отмывать кухню.       — Что случилось?, — встревоженно спросил старший.       Шастун ничего не ответил. Он обернулся в сторону учителя, смотря на того всё ещё мутными глазами из которых лились слёзы. Возможно они пошли как защитная реакция, а возможно как обида на правду.       Он знал, что этот дурацкий голос был прав, но не мог этого признать. Если признает — уедет крышей. Нельзя.       — Эй, Тош, что такое?, — Арс подошёл ближе.       — Н..ничего, — глаза прояснились и в них Попов увидел нестерпимую беспомощность.       Неужели снова припадок?, — правильно мыслишь, очень правильно.       — Точно?, — да ты же видишь, что нихрена не точно.       — Да, — тьфу.       — Хорошо. Я на кухне, если что, зови, — херовый из вас психолог, Арсений Сергеевич, хотя, оно, может, и к лучшему.       Отмывая поверхности от томатной пасты мужчина думал, что же происходит с его мальчиком. Это ведь ненормально, такие срывы не присущны обычным людям, нет, точно нет. Тогда что это? Подростковый возраст? Пассивная агрессия? Или обычная обида? Что. Это. Такое.       А это я, а кто я? Не знаю. Это просто я, — оно живёт везде, просто слышат его не все, а те, кто слышит, сходят с ума.       Отдраив всё до рекламного блеска, мужчина пошёл в душ, а после отправился в комнату, где Антон лежал и тупил в потолок. В прямом смысле. Парень лежал под одеялом, словно при смерти и рассматривал что-то на потолке стеклянными глазами. Он плакал, это было видно по мокрым дорожкам, которые стекали по вискам.       Нельзя обнять и это больно, а больно то обоим.       Арсений забрался на кровать к Антону, но тот даже не шелохнулся. Это насторожило.       Вдруг, парень повернул голову и спросил:       — Сколько ещё нельзя тебя обнимать?, — и вот на этом моменте к башке Антона дошло, в чём заключался смысл наказания.       Когда очень сильно хочется, но нельзя — мука.       — Пока что ещё нет, — через силу ответил Арсений.       Подросток отвернулся обратно, а потом и вовсе улёгся спиной к старшему.       Из его глаз вновь полились слёзы. Он так долго не продержится. Единственный человек, который мог подарить тепло, запретил его на какое-то количество времени, а у мальчика кошки на душе скреблись.       Арсений закрыл глаза, слыша тихие всхлипы лисёнка. Больно.       На утро в квартире остался только один человек.