Осуди меня за выбор

Глупое сердце, не бейся! Все мы обмануты счастьем, Нищий лишь просит участья… Глупое сердце, не бейся.

***

      Антон проснулся ровно в 07:10 утра. Парень проспал почти целые сутки, при этом ни разу не проснувшись. Что удивительно, чувство бодрости так и не появилось. Шаст открыл глаза и не ощутил даже малейшего намёка на прилив жизненно необходимых человеку сил.       Сон скорее напоминал беспамятство. Он не помнил как лёг на кровать, не помнил странных объятий со стеной, не слышал, когда пришла тётя, ничего не отложилось в голове.       Немного потупив в потолок, Антон поднялся с кровати и пошёл умываться. Сегодняшний выбор пал на то, чтобы всё таки наконец пойти в школу. Мальчик и так много пропустил, надо было возвращаться и догонять материал.       Эмоции и обиды отступили на второй план, на первый, почему-то, вылезла апатия. Всё тело казалось безвольным, голова прокуренной до смерти, а мир и вовсе стал походить на одну большую тюрьму.       Парень на автопилоте оделся, сложил какие-то причиндалы в портфель, посмотрел на градусник, который благополучно мёрз за окном, увидел на нём чуть больше +8°, но это не помешало ему взять весеннюю куртку Арсения Сергеевича.       Да, болел, он категорично осведомлён об этом. Если заболеет ещё раз, значит такова его расплата за собственную глупость.       Перед тем как выйти, Антон задержал свой взгляд на обувной ложке. Непонятно зачем, но мальчик захватил её с собой в рюкзак.       Тетради, ручки, карандаши, учебники и обувная ложка, это набор обычного одиннадцатиклассника.       По дороге в школу Шаст заглянул в ларёк и купил там излюбленный винстон с двумя капсулами.       Теперь он не живёт в чужом доме, теперь его не обнимают и не любят, считал сам Антон.       По принципу «Сгорел сарай — гори и хата» в зубах зажалась тонкая никотиновая палочка.       Что он теряет? Разве что себя и остатки гордости, но это не страшно. Всё, что было страшно к потере, он с шедевральным умением просрал.       Вдоволь пропахнув табаком, Антон шагнул в учебное заведение и отправился в свой кабинет.       За столом сидел классный руководитель. Он, казалось, хотел выглядеть прилично и опрятно, но ужасно уставшие глаза и взъерошенные волосы его выдавали.       Арсений поднял свой взгляд на подростка и на миг в нём показался страх? Чего же он испугался…? Юноша, вроде, был одет, причёсан, на роже обычная гримаса, так сказать, похуизма, что ж не так то?       В то время Антон забыл о том, как ушёл из квартиры Арсения и что стало тому причиной. Он забыл свой последний припадок, забыл окончательную реплику старшего. Для него это всё напоминало болезнь, только скорее её антоним. Арсений — такое вот необычное лекарство от здоровья, которое должно лечить душу, а по иронии только её губит. Но это ничего страшного, он ведь в этом не виноват, а Антон просто отказался от курса лечения, точнее бросил его на полпути.       Теперь можно легко объяснить эмоции Попова. Он увидел своего пациента, который умирает, но абсолютно ничего не может с этим сделать, ибо роспись поставлена в графе «отказ».       Спустя секунду мужчина уже смотрел с грустью, а лицо его просило прощения за все недопонимания.       Невыносимо больно наблюдать за человеком, которого любишь, но можешь потерять. Ты прекрасно знаешь об этом, ты хочешь помочь, как минимум поддержкой, но человек ведь тоже не далёкий. Он понимает, что стоит уже засматриваться на белые наряды, хотя… хотя ведь есть шансы на победу, есть надежда, а она сильнее всего на свете, ибо умирает последней, вместе с душой и разумом. Надежда Игоревна это дело может подтвердить.       Надеятся можно на что угодно, но единственная, вечная надежда, это надежда на жизнь. Если у вас есть хотя бы малейшая вера в то, что вы будете здоровы, не теряйте её, она порождает надежду, а надежда притягивает любовь и счастье.       Незабываемое трио: Вера, Надежда, Любовь. Они с большой буквы не потому что имена, а потому что они управляют людскими жизнями. Не зря именно эта последовательность была выбрана для этих существительных. Каждое последующее сильнее предыдущего, но в то же время без предыдущего не появилось бы следующее.       Верьте, надейтесь, любите!       Если есть возможность — действуйте. Спасайте других, не забывайте про себя, берегите мечты и не поддавайтесь чужим нареканиям. Вы способны изменить ход не только своей истории, но и целого мира, задумайтесь, нужно всего лишь верить, надеяться и любить.       Антон первым прекратил эти гляделки и пошёл к своему шкафчику. Арсений проводил его опечаленным оркестром мыслей и явно жалел, что класс не пустует.       Димки в школе ещё не было, хотя эта беда парикмахера могла зависать у Сергея Борисовича.       В общем Антона это всё не сильно колебало. Парень двинулся в сторону кабинета химии, попутно подсоединяя маленькие беспроводные наушники к телефону.       Уроки проходили плавно, монотонно. Литературы сегодня не было, поэтому особо беспокоится не стоит, да и Арсений Сергеевич, кажется, куда-то уходил. Непонятно, вернулся ли вообще.       Шаст успел отхватить две 4 и одну 3. Ну не идёт ему геометрия, не видит он вот этого тригонометрического, что поделаешь. Также он не забыл посмеяться вместе с Димой с матерных стишков про одноклассников. Ещё друг на перемене предлагал пойти в буфет, но Антон возвращался в не очень здоровое состояние по поводу аппетита, поэтому отказался. Заместо этого мальчик пошёл курить за школу. Стал себе возле старых Жигули и клал он на все эти законы, запреты и оры, если увидят. Когда ждёшь, оно никогда не случится. Так и произошло, мальчика никто не заметил и он смог спокойно потушить бычок об капот машины.       Ещё один урок пережит, теперь можно направится домой и взять наконец-то в руки недочитанную книгу.       Арсений всё так же протирал стул своей задницей, но на сей раз не обратил никакого внимания на вошедшего, но, это только на первый взгляд не обратил внимания.       Когда Антон уже стягивал с крючка знакомую обеим куртку, в его локоть вцепились довольно тяжёлой хваткой и шёпотом попросили остаться на разговор.       Не придав этому абсолютно никакого значения, юноша уселся на первую парту и начал ковырять какой-то наполовину раскрученный болтик.       Пока все уходили, Арсений достал из своего чемоданчика тетрадь и сложил поверх неё руки.       — О чём хотели поговорить?, — класс обзавёлся тишиной. В последний раз дверь закрылась 17 секунд назад.       — О твоём сочинении, которое я задавал на каникулы, — проинформировал учитель, всё ещё держа тетрадку перед собой, не открывая.       — Я его не писал.       — Я знаю, поэтому я и хочу с тобой поговорить…, — Арсений успел вдохнуть, но на выдохе его оборвали.       — Подождите. Если нет сочинения, о чём вы хотите со мной поговорить? Я уверен, что не у меня одного оно отсутствует, — они стали незнакомцами.       Абсолютно неведомые друг другу люди, даже близко не товарищи. Бергамот стал пахнуть как самая заморская из заморских цитрин, а голубые глаза казались обычным разноцветным мелом.       Они не знали друг друга, они были друг другу никем, потому что молчали.       Их проблема была в том, что один верил, второй надеялся, но никто по настоящему не любил.       Конечно, Арсений был убеждён, что его чувства — истинная, самая чистая из всех возможных, любовь, но как бы не так.       Любовь — чувство, которое не может существовать только с одной стороны. Можно любить, но любовью это никогда не станет, потому что нет ответа.       Любовь предлагает немыслимое счастье, взамен на отдачу, если отдачи нет, то и счастье в два раза тусклее.       Таковы правила, а эти двое решили, что смогут их обойти, хотя один думает, что любит, а второй банально не умеет делать второго, компенсируя чрезмерным количеством первого.       — Дослушай, — отрезал старший. — Сочинения там нет, зато есть некие записи…       И тут Антона осенило. Он ведь когда-то с дури накалякал мысли на бумаге. Сейчас, видимо, пришло время расплаты.       Ну всё. Вот все и узнали обо мне, да, Антоша, а кто виноват?, — фу, блять, сгинь, нечистое.       Уйди, я сейчас всё улажу, — гаркнул сам на себя подросток.       Ну-ну, — хмыкнуло что-то небинарное.       Вторую часть предложения Шастун прослушал, поэтому положился исключительно на умение импровизировать.       — Видите ли, Арсений Сергеевич, — Арс…? — Я собирался написать текст песни, но он, как вы могли заметить, получился плохо. Потом я о нём забыл и сдал вам тетрадь, а вы уже здесь напридумывали себе, небось, — и убедительно, собака, говорит.       Мужчина с минуту стоял в полном шоке. Ну нет… он не мог так сильно и масштабно ошибиться. Казалось, вот, все развязки в этих записях, но, к сожалению, это лишь казалось, да и он не покрестился… В общем догадки его правильные, вот только владелец их не подтвердит. Он лгун, это для сведения.       — Нет… Я тебе не верю, — а вот сейчас Арсений почему-то решил открыть тетрадь и судорожно водить пальцем по бумаге. — Ты же… ты же… вот, пишешь, что голос и что тебя осуждают, и жить… да…       Антон для вида начал хихикать.       — Арсений Сергеевич, ну вы даёте, — продолжал улыбаться мальчик. — Вы Наутилуса никогда не слушали, нет? Он тоже песенки со смыслом пел, а я решил повторить его успех, — за гениальность надо отдать должное, хотя, чтоб было понятнее, Антон даже на бубне играть не умел, какое ему там до Наутилуса.       — Но как же так? Ты ведь лжёшь, правда?, — ага. — Антош, тебе нужна помощь? Ты только скажи, слышишь, — Антоше помощь нужна, лисёнку — нет.       Арсений подошёл ближе и протянул руки для объятий, но вот Шаст такой жест не оценил совсем. Парень отступился на несколько шагов, а потом и вовсе выставил руки в знаке протеста.       — Ты… ты чего?, — вы теряете надежду, Арсений Сергеевич, видите? А она вас видит.       — Вы же сами сказали: «никаких объятий», я послушно исполняю, — кто бы обнял, кто бы полюбил…       — Но я же сказал, что всё закончится, когда я сам тебя обниму, — выставил свои аргументы старший.       — Вы не обняли и… и пока что не обнимайте, я ещё не бросил курить, — здесь должно быть описание действий, но вместо этого скажу, что это шах в сторону, мат напрямую и пуля ровно между глаз.       — Что с тобой случилось, лисёнок…?, — глаза Арсения стали шире и, кажется, в них появилась влага.       — Ничего такого, всё хорошо, — да оно прям видно, что лучше некуда.       — Пожалуйста, обними меня, — когда вы успели поменяться ролями?       — Простите?, — переспросил в недоумении Антон.       — Обними, меня, пожалуйста, — Арсений посмотрел в глаза напротив и вовсе забыл как дышать.       — Нет…, — удар по самому ценному, по бесконечности, по воображаемой любви.       — Ладно… ладно… хорошо…, тогда просто скажи, что с тобой не так?, — это сложный вопрос, вы в курсе? На него нет точного ответа.       — Боже, да всё со мной нормально.       — Не верю.       — Давайте так, я вас удивляю, и вы меня отпускаете домой, идёт?, — провокационно.       — Ты меня уже ничем не удивишь, — устало выдохнул учитель, который всё ещё заблудше бродил по руинам сердца.       Антон открыл молнию на рюкзаке, секунду помешкался и достал среднестатистическую, железную, немного кривую ложку для обуви.       Лицо мужчины надо было видеть. Он, конечно, разного ожидал, но чтоб такого…       — Ладно, беру свои слова обратно, — шмыг носом.       — Супер, а теперь можно я пойду?, — а тебя здесь будто кто-то держит.       — Можно…, — а вы как, Арсений Сергеевич, домой пойдёте? Молча.       — Спасибо, до свидания.       Ну, вот и всё. Разрушено всё то, что так долго строилось. Очень грустно, досадно и пусто, но, что мы можем сотворить без веры, надежды, любви?