Осуди меня за выбор

Мне тоскливо, и скучно, и жалко, Неуютно камин мой горит, Но измятая в книжке фиалка Все о счастье былом говорит.

***

      После этого диалога прошёл месяц. Арсений сначала не находил себе места, но потом как-то смирился, что-ли. Отпустить он не смог, забыть всё, что было, тоже, но, по крайней мере, ему удалось отложить это в дальний ящик, который открывался только перед сном, либо в очень трудные моменты.       Антон за это время успел измениться, хотя, скорее, он умудрился вернуть всё как было до момента знакомства с новым учителем литературы.       Парень снова начал забывать смысл еды, прибыл к старой дружбе со странным существом в голове. Он вновь потерян, он, как прежде, обычный человек.       Макс, на удивление, не объявлялся, не пытался позвонить или найти Антона, подросток был этому непременно рад.       Он остался вместе с Димой и Ирой, которые в отчаянье не понимали что случилось с другом и как ему помочь.       Антон начал заходить в библиотеку зимними вечерами. Он перечитывал те произведения, которые когда-то порождали в нём хоть какие-то эмоции, а сейчас… Сейчас былые авторы и строки стали раскритикованы вместе с надоедливой вымышленной личностью.       Единственный, к кому так и не вернулся Антон, это дядя Лёня. Мальчик, почему-то, обходил забытую, советскую площадку стороной, хоть его туда и тянуло, но вот так просто ему что-то говорило «нет» и он слушался.       К середине декабря улицы разукрасились белыми, морозными закорючками, под ногами потрескивал крахмал, а сосульки с каждым вечером становились всё больше и острее, чтоб весной кому-то да и припечатать голову к асфальту.       Антон пытался подготовится к ЕГЭ в одиночку, но получалось это, грубо говоря, не очень. Парень читал нужные произведения, разбирал их до мельчайших подробностей, запоминал авторов, даты, разные сюжеты, которые перемешались в голове до безобразия, но всё было тщетно. Помимо литературы нужно было ещё сдавать русский язык и математику, а на них времени попросту не хватало.       Шаст забывался, терялся, бился об стену от нехватки кислорода в крови. За месяц он успел задохнуться и вернуться к жизни, потому что могилы никто не нашёл. Без помощи, без поддержки, без энтузиазма и надобности он учил и умирал, потому что не помнил ни себя, ни материала.       Серёжа несколько раз пробовал вырулить ситуацию: приходил к Арсу, пытался натолкнуть его на мысль вернуть общение, извиниться, предложить возобновить дополнительные занятия, но его друг позапихивал себе ваты в уши и сидел с грустной миной, молча кивая, но ничего не делая.       Спустя две недели таких речей Матвиенко сдался. Он вернулся домой, посмотрел на Диму, который в тот вечер остался у него, и произнёс глухое «не получилось».       Так должна была закончится эта история, но история никому ничем не обязана, поэтому все надеялись, что она будет иметь продолжение. Не зря надеялись, видимо.

***

      После очередного понедельника, который сливался с массой других таких же дурных начал, Антон возвращался домой. Он забыл свои наушники ещё утром, поэтому его сопровождали не известные мелодии, а громкий гул от колёс на дороге и нудные, обыденные разговоры незнакомых ему прохожих.       А ведь он тоже абсолютно неизвестен другим и его разговоры, если б они были, тоже никому не нужны и не интересны.       Человек ставит себя на первое место, вычёркивая жизнь других, забывая о том, что он кружится в карусели, которой управляют такие же как он.       Требуем толерантности, но при этом не замечаем собственной бестактности, хотим уважения, а сами ведём себя до одури противно, желаем стать авторитетом, при том что самими движет зависть.       Да кто мы такие, чтоб судить о нужном и не нужном, о вечном и не вечном, о правде и брехне?       Мы все здесь играем в карты, а жизнь — игра, под названием «дурак». Всем здесь заправляет удача, братом приходится ей фарт. Они главенствуют, но находятся в лапах человека.       Тот, кто раскладывает карты, знает ход игры, знает козырь, знает исход. Он наблюдает, зарабатывая этим собственную выгоду. Он видит сквозь дорогие костюмы обычные шестёрки, а сквозь дырявые рукава — тузы. Люди в игре для него дураки, а сам он является Джокером.       Пусть так считает тот, кто никогда не держал в руках деньги, а пока ты обычная марионетка общества, будь добр, надевай кислоты носки, бери свои карты и продолжай играть.       Мальчик приближался к своему подъезду, как вдруг заметил знакомую фигуру.       Кто-то высокий, с тёмно-русыми волосами, вальяжно курил сигарету в чёрном утеплённом плаще.       Антон прищурился, но так и не опознал личность. Зрение ещё несколько назад начало подводит из-за мелкого шрифта, а тут ещё и лицо видно только наполовину, в профиль.       Особо не задумываясь над ситуацией, парень быстрым шагом направился в сторону потёртого номера на стене, но его остановил до боли, в прямом смысле, знакомый голос.       — Эй, Антон, подожди, — за спиной послышались шаги.       Юноша этого не увидел, но сигарета, лишь наполовину скуренная, полетела в объятия снега и погасла в них навсегда.       Тело, то-ли от страха, толи из вежливости остановилось, но обернуться не посмело. Вдруг болезнь начала прогрессировать и голос теперь слышен ещё и на яву? Это был бы неплохой вариант для этой ситуации, но, к сожалению, у голоса был реалистичный обладатель.       — Привет, — приторно сладко, притворно мило.       Мальчик ничего не ответил, продолжая стоять так, будто на спине у него выросла ещё одна пара глаз.       Не гордый собеседник обошёл подростка и остановился ровно напротив него.       Макс. Какая же смазливая рожа. Антона аж перекосило от воспоминаний.       — Что ты хочешь от меня?, — из подо лба зыркнул младший.       — Ну почему сразу хочу? Я пришёл извиниться, вообще-то, по собственному желанию, — и улыбается ведь, гнида, после всего, что учудил.       — Допустим, — в том же духе продолжал Антон. — Можешь не извиняться, это не имеет смысла.       — А что тогда имеет?, — глупый вопрос, очень глупый.       — Здесь и сейчас — ничего, — как и здесь и потом, и не здесь и вчера.       — Ну, что мне сделать, чтоб ты меня простил?, — канючил студент.       — Исчезнуть.       — А, может, есть ещё какие-то варианты?       С задумчивым видом подросток выдал:       — Да, есть, — интересно. — Развернуться и пойти на хуй, — а, нет, это мы уже проходили.       — Ну, Антош, ну, солнышко, что мне сделать, чтоб ты меня простил?, — да тебе ж сказали, ты глухой? Это к лору, не к Антону.       — Хорошо, я тебя прощу, но пообещай, что больше никогда не появишься в моей жизни, — выход.       — Так не пойдёт, я хочу вернуть всё как было. Я понял, что люблю тебя, — поздно. — И что не могу без тебя жить, — рано. — Ты мне до сих пор очень сильно нравишься, прости меня, а?, — не актуально.       — Зачем тогда ты провернул это всё с Оксаной?, — нет, куда, эй, не поддавайся, не смей, ты слышишь? Окстись.       — Сначала я хотел тебя получше узнать, а потом как-то стыдно было сказать, вот я и молчал, — долго придумывал?       — А, хорошо, — злостно кивнул парень, так ни разу и не посмотрев в серые дебри.       — Давай лучше в подъезд зайдём, а то так замёрзнем быстро, — кинул Макс и повернул голову на двери.       С каких пор он начал проявлять что-то отдалённо похожее на заботу? Он за месяц прошёл курсы «от дебила до премиум дебила» за 300 рублей?       Шаст молча достал ключи и пропустил подлизу внутрь. Он уже думал как бы это лучше закрыть тему и свалить, как вдруг его с силой прижали к ободранной стене.       — Что ты делаешь?, — во время чтения чувства не возвращались, зато сейчас паника накатила так конкретно.       — Ну, если ты не хочешь меня прощать, то я, пожалуй, покажу, насколько сильно каюсь, — а вот этого не надо, не надо говорю, э, стой, блять!       Макс в момент прикоснулся своими чёрствыми, но при этом горячими губами к холодным и горьким губам Антона. У мальчика не было выхода, он пытался как-то брыкаться, хотел даже заехать придурку между ног, но тот его опередил и высунул вперёд колено.       Подросток не отвечал, о нет, он даже не пытался поддержать такое хамство. В его мыслях неожиданно появился облик Арсения Сергеевича. Как они обнимались, как он жил в его доме, как таскал его вещи и приходил к тёте Наде на чай. Воспоминания были такими яркими и светлыми, что перекрыли все мерзкие ощущения на губах и в сердце.       Дверь в подъезд со скрипом открылась. В проёме кто-то замер.       А вот это уже плохо. Антон начал в два раза сильнее толкать Макса и тот, наконец, отпустил несчастного.       — Ну здравствуй, сынок, — ёб вашу ж мать.