Осуди меня за выбор

Законы здесь сумбурны, мнимы, Но соблюдаем их во век, Другому нас не научили, Ведь не способен человек.

***

      — Дядя…?       — После этого я тебе даже в знакомые не гожусь, пидорас хренов, — чемодан сбоку упал от яростного толчка ногой. — Пока я, значит, в отъездах, Инночка тебя совсем распустила, да? Ходишь по подворотням как подстилка, сосёшься со спидозными, тварь?       — Я… я не…, — а никому не важно, что ты не хотел. Люди не умеют слушать.       — Как зовут твоего брата голубого, а? Эдик, Любик или, может, тёзка?, — было видно как у заядлого армейца чесались кулаки. — Чего хвосты поджали, страшно? А лизаться не страшно было, нет? Ух, пидорасы, я вам щас…       Машинально подкатив рукава бойцовской куртки, мужчина кинулся к парням, которые стояли в метре от него. Первым под раздачу попал Макс, но этому хотя бы было за что. Студент даже не успел защитить себя руками, как ему прилетело под дых, потом в ребро, а под конец размазалась кровь на скуле. Рука была тяжёлая, если не сказать железная. Парень согнулся пополам и упал на землю, получая ещё несколько ударов в спину.       Антон смотрел на это, забыв о собственной безопастности. Мальчик потерянно метал свой взгляд то на дядю, то на Макса, абсолютно не соображая, что ему делать. Казалось, единственным рациональным вариантом было бежать, но тощие ноги дрожали так сильно, что не смогли ступить и шага.       — Получай, говномес, за все свои дерьмовые…, — Егор не успел договорить, его речь перебил адский крик Макса, который уже плевался красной жидкостью. — Чтоб знал, что в этом мире таким не место, — последний пинок и всё, буквально всё, студент отключился. — Так, а теперь ты.       Шастун даже и не понял, что обращались к нему. Он смотрел на кровавую картину у своих ног и осознавал, что вот, ещё чуть-чуть, и он будет валяться приблизительно в таком же состоянии как и его… бывший? Друг? Любовник?       Внезапно живот скрутило диким спазмом. Это дядя с размаху заехал в самые печёнки. Антон уже готовился к следующему удару, вот только заместо него последовала боль в правом ухе. Как оказалось, Егор схватил парнишку за слуховой индикатор и потащил вверх по ступенькам. Чемодан, естественно, прихватить не забыли. Колёсика нещадно проехались по израненному телу Макса. Иронично.       Шаст спотыкался, завывал и держался руками, где болит.       Как только они зашли в лифт, Антону ещё раз прилетело, вот только уже не рукой, а коленом, по тому же месту, что и прежде. Мальчик заскулил ещё выше и хотел было упасть, но его грубо придержали и выровняли.       Всё это время дядя что-то говорил. Вроде, о пидорасах, гомодрилах, петухах и ещё кучи синонимов к толерантному «гей».       Двери лифта открылись, после чего юношу толкнули, чтоб тот вышел чем побыстрее, а затем выплюнулся и сам главарь шайки уродов.       — Ну, сейчас расскажем твоей тётушке, чем ты занимаешься. Небось, за её деньги ещё и гандоны покупаешь, да? Или ты уже подцепил какую-то заразу у своего дружка, пидор?, — подцепил, только не у дружка и далеко не венерическое заболевание.       Антон лишь молча поднял слезливый взгляд. Здесь нечего было говорить, всё слишком не вовремя: Макс, который, откуда не возьмись, решил вернуть всё как было, дядя армеец, которому приспичило явиться именно в этот понедельник, сам Шаст, который попросту не смог оттолкнуть насильника и сейчас поплатится если не за всю, то за полжизни точно… Как же это всё не к месту, как же всё это надоело.       На пороге стояла тётя. Женщина выглядела уставшей и озабоченной, но как только увидела своего мужа, засияла ярче сверхновой.       — Ой, Егор, ты вернулся… А почему не предупредил? Я бы что-то приготовила, — а Антона не сильно видно, да?       — А ты почему не предупредила, что мой племянник — пидорас?, — тётя в непонимании уставилась на своего мужа, а потом грустно перевела взгляд на мальчика.       Знала она всё, давно знала, но была тихой женщиной, которая считала, что человек имеет право выбора.       — Представляешь, захожу, а там стоит этот сопляк малолетний, прижатый к стенке каким-то уёбком, и долбится в дёсны с ним, — никогда, слышите, никогда не забывайте о том, что вы могли быть таким же человеком.       Тётя молча кивала, но по глазам то видно, что жалко ребёнка. Силы и ума не хватает, чтоб перечить и спасать, и так всегда.       — Ты давай на стол накрывай, а я пока с ним по мужски побеседую, — беседовать, это не толочь до полусмерти.       — Ты только не сильно, ладно…?, — тёть, а это будто бы поможет.       — Ничего с ним не будет, я из него всю дурь выбью, чтоб больше даже не думал об этом, — Егор за шкирку взял бедного подростка и потащил к нему в комнату.       Замок предательски защёлкнулся, а вокруг наступила секундная тишина, которая тянула за собой необратимые последствия.       Антон мысленно прикидывал где бы достать бинты и антисептическое средство.       — Ну что, племянничек мой родной, будем учить тебя уму да разуму, — себя научите, придури.       Егор начал медленно расстёгивать пуговицы куртки, а потому был должен отпустить побледневшего юношу.       Вслед за верхней одеждой мужчина вытащил из плена брюк рубашку, а после положил свои руки на крупную бляху ремня.       Антон сглотнул. Сколько на этот раз… Сколько крестов, треугольников, а, может, даже и трапеций будет на спине? После каждых побоев у мальчика не оставалось никакого выхода, кроме как ждать и терпеть ноющую боль. Каждое утро в зеркале он видел красные, затем бордовые, а к концу уже синие полосы, которые временами складывались в геометрические фигуры.       Умение видеть прекрасное в ужасном — талант, присущий только больным и художникам.       Антон не умел рисовать, соответственно…       Бляха звякнула и выставила свои два ядовитых зуба в сторону парня. Словно змея, ремень выскальзывал из каждой петли, извиваясь и нагреваясь в мародёрских лапах. Не была кожа украшением ни на людях, ни на людях.       Голос в голове затих. Скотина, чувствует, что ему тоже достанется, если высунет свою гадкую морду.       Дядя подошёл вплотную к почти что мёртвому Антону и начал сдирать с него всё шмотьё, которое было. Куртка, свитер, джинсы, парень даже не сопротивлялся. Прекрасно знал, если попытается вырваться или ударить в отместку — получит в два раза больше.       На теле осталась только белая майка и трусы. Выглядело всё это жалко, лицо ситуации не спасало. Мальчик плакал от понимания, что его ждёт и кто его не ждёт, что было, что есть и чего уже никогда не будет. Его душила обида за то, что когда-то ошибся, за глупость, за попытку стать счастливым, которую упустил.       Поперёк спины лёг первый, звучный удар. Он раздался эхом по комнате и чёткам сигналом в голове.       Боль, что предоставляют другие, никак не была связана с той, которую подросток причинял сам себе. Главную роль играла осознанность, без неё всё превращалось в сущий ад с чертями.       — Чтоб больше, — почки, — никогда, — бёдра, — не смел, — ниже колен, — встречаться, — живот, — с парнями, — грудь.       Антон не выдержал и рухнул на пол, ударяясь челюстью в жёсткий паркет, потому что не успел затормозить руками.       — Ты меня слышал?, — в ход пошли ноги. — Если я ещё раз увижу тебя с каким-то пидорасом, убью, — и нет поводов не верить.       Вот так вот просто, убить человека. Чего же стоит эта жизнь, если ты не имеешь права выбирать? Чем ты должен платить за счастье? Как ты должен существовать, если должность твоя ещё не принята в «современном» обществе? Да что человек имеет, кроме грани лезвия, которое наточили, поставили на него и отняли ботинки? Что такое уважать?       Последующие удары сопровождались лишь криками полуживого Антона. Дядя больше ничего не сказал. Зачем ему что-то говорить, если можно применить радикальные меры?       Слов никогда не хватит, ни на кого-то, ни на себя.       Каменный век. Все показывают друг другу избыточную силу, хотя прекрасно научены открывать рот и издавать всем понятные звуки.       Цивилизация, которой не существует, потому что все помнят то, чего никогда не было. Все привыкли считать, что люди — рабы собственных убеждений, до сих пор так и считают. Узколобые, тупые существа, со зрением, которое уходит в минус, и мозгами размером со спичечный коробок. А потом сидите и думайте, «почему?». Потому что не умеем и уметь не хотим. Рукожопые, с задницей заместо головы.       Антон не заметил когда дядя ушёл на свой запрошенный ужин. Тварь, которая убивает людей, но при этом не может есть пищу без соли.       Мальчик содрогался в болевых конвульсиях. Он не чувствовал конечностей, но уже понимал, что когда-то белая майка окрасилась в тёмно бордовый оттенок.       Кровь. Лужа крови, а в ней человек. Нет, он не умер, а очень жаль. Он пытается понять за что и почему? Хотя ответы давно уже найдены.       Антону хотелось помощи. Плевать, что он выглядит хуже некуда, плевать, что немощный и зарёванный, он нуждается в поддержке, как физической, так и моральной.       Его избили за то, чего он был против. Кто ж так делает?       Все мы садисты, расса которых обозвалась людьми. Нет ничего хуже, чем быть человеком, потому что это низко. Не быть им — невозможно, считать других людьми — нормально, не считать — сделать выбор и признать категорию.       Шаст хотел сейчас найти своего нечеловека. Такого доброго, чуткого, который обнимет и продезинфицирует все раны, который пожалеет и поцелует каждый шрам, если тот останется… Антон знал такого нечеловека, он безмерно к нему хотел, но для этого нужно как минимум подняться и достать телефон из куртки, а это невыносимая боль, но… Но она, чёрт возьми, этого стоит.       Парень попытался шевельнуть правой рукой, потом ногой. Кажись, что-то начало получаться. Сначала поддавались только пальцы, но спустя минуту заработала кисть, потом локоть, плечо, второе… По тихонько подросток смог опереться об пол и сесть на бок, потому что пятая точка болела ужасно.       Мальчик подтащил свою тушку к кровати, на которую были скинуты все его вещи, и стащил с неё нужный предмет.       В кармане, слава богу, оказался телефон, который медленно вытащили и разблокировали. В тот момент Антон благодарил всех и вся за то, что не поставил никаких паролей.       В голове было абсолютно пусто, не было слышно ничего, ни себя, ни шуршания одежды, ни шума за окном. Он оглох, а вот люди глухими рождаются.       А… Ар… Арс…       Буквы набирались со скоростью улитки, потому что их было сложно разглядеть сухими от слёз глазами.       Наконец высветился нужный номер. Мальчик тыкнул и, скрипнув зубами, поднёс телефон к уху.       Не было возможности включить громкую связь. Это риск получить ещё и за ябедничество.       Шаст не посмотрел на часы и не узнал, что провалялся он в плачевном состоянии больше трёх часов, просто для него они пролетели намного быстрее. Казалось… он отключался на какое-то время.       Цифры показывали грядущую полночь, но это не важно, сейчас время не имело значения. Всё вертелось вокруг тяжких гудков, которые сменялись следующими… Ну же, возьмите, прошу…       Видимо, кто-то таки да и услышал, потому что взяли, взяли и спросили:       — Ты чего так поздно звонишь?, — а по ту сторону сердце билось в ритме скерцо.       — Помогите, — шёпотом.       — Боже мой, Антош, что случилось?, — чувства не умеют угасать, они лишь на время затухают.       — Больно… очень…, — ком сдавил пересохшее горло.       — Я сейчас приеду, где ты?, — странно обозначать это место как:       — Дома…, — вовремя мальчик вспомнил ещё кое о чём. — Вы только не заходите, ладно? Я спущусь.       — Хорошо…, — подозрение уже закралось в голосе, но сейчас допросам не место, всё потом… всё. потом.