Осуди меня за выбор

И по всей вселенной полетело Множество обугленных частиц, И мое расплавленное тело Пало, окровавленное, ниц.

***

      Одежда скрывает самое мерзкое, она скрывает оболочку, но вот что способно спрятать душу от чужих надоедливых глаз, на которые надеты очки? Из всех возможных вариантов в голову приходит лишь сказка о Кощее Бессмертном. Жизнь его была замкнута в иглу, игла была в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук под деревом, которое находится в море-океане.       Вопрос состоит в следующем: если обозначить иголку временем нашего существования, то, получается, наши иглы в чьих-то руках и их явно кто-то ломает, ведь так? В ином же случае мы бы прятали душу в кости, кости в мясо, мясо в кожу, кожу в ткань и все бы надеялись, что жизнь в полной безопастности. Это абсурд.       Где в этом мире фабрика по производству иголок?       Мы удивительные создания, держащие полотна в обколотых пальцах, при этом на нас же самих вышивают мёртвым крестиком.       Антон через силу надевал на себя джинсы. Они, зараза, ещё обтягивающие были, сдавливали израненные ноги. Парень был бы не против выйти к Арсению в одних трусах и майке, но слишком уж это не презентабельно.       Привыкнув к боли, мальчик, пошатываясь, прошёл к столу, в котором хранились все сбережения за этот месяц. Он взял деньги, при этом успев заметить что-то сверкающее возле них. Лезвие канцелярского ножа пускало блики от лунного света. Такое красивое, манящее…       Шаст, словно одурманенный, поднёс руку и схватил острый предмет. Сначала он разглядывал его на раскрытой ладони, но потом… Пальцы, абсолютно не слушаясь своего хозяина, сжались. Все жилки напряглись и выступили наружу, первые капли крови упали на пол. Руку как будто защемило, намеренно парализовало. Второй свободной конечностью Антон пытался как-то разжать окровавленное оцепенение, но всё было тщетно.       С каждой секундой лезвие врезалось в кожу всё сильнее, ещё несколько миллиметров и парень почувствует кость.       Неординарная ситуация. Нельзя сказать, что этого хотелось, но почему тогда это делалось?       Внезапно раздался звук входящего сообщения. Пальцы моментально ослабили хватку и острый предмет полетел по закону силы притяжения.       Рука неистова дрожала. Она напоминала старинную чашу, потрёпанную, побитую, с трещиной посередине, из которой сочилось вино.       Будь жизнь так красива, как её описывают, быть может, её бы начали любить. Но, к сожалению, пока рука искалечена, на щеках солёные дорожки от слёз, а в телефоне глупое «Я подъехал», никто не удосужиться захотеть прожить лишний год.       Сняв с себя правый носок, Антон зажал его, тем самым останавливая кровотечение.       Не было времени искать никакую вату или ещё чего получше, надо было собрать мысли в портмоне, взять куртку и просто, блять, выйти.       Деньги в карман, телефон в другой, кеды, которые никто не собирался завязывать, куртка, просто накинутая на плечи и гордость, которая пряталась в верхней зубной пломбе. Набор отличный, время прощаться.       Антон прекрасно знал, что спит дядя как убитый, поэтому переживать не стоит. Даже если проснётся тётя, она всё поймёт и максимум кивнёт в знак сожаления.       Дверь была аккуратно прикрыта. Ключи мальчик всё-таки захватил, ибо кто его знает, какой задницей к нему обернётся эта жизнь, но закрывать не стал, это банальная экономия времени.       Ступеньки парень не осилил, поэтому вызвал лифт и стал ждать, оперевшись лбом о стену.       Шаг, второй, кнопка, одиннадцатый этаж, десятый… щёлочка, нелюбимое зеркало, в которое посмотреть сейчас было попросту страшно, потолок в мелкую крапинку, словно от краски, такой же пол, железная ручка, какие-то рисунки маркером… Дзинь. Приехали.       Как только лифт открылся, юноша увидел знакомое, уставшее и очень обеспокоенное лицо. Каким образом мужчина зашёл внутрь знать не хотелось. Антон вышел, сильнее сжимая в руке носок, и просто упал на Арсения, забыв о той огромной пропасти, которая была между ними.       И пусть всё выглядит как дешёвая драма, пусть сходится к одному человеку, которого так ненавидит эта жизнь, пусть все считают писателей глупыми, но о любви они пишут как могут.       — Лисёнок…, — руки окутали теплом со всех сторон.       Такое родное прозвище, такие воспоминания и чувства… Хотелось плакать, но один выплакал всё, что мог, а второму не позволяла ответственность за этот момент.       Арсений не заметил в каком состоянии мальчик. Он не заметил многочисленных синяков, хотя как он вообще должен был это сделать? Он не заметил почти насквозь проткнутую руку, а разве его можно в этом винить? Он обнимал дорогого ему человека, о котором пытался забыть, но не смог. Да, переживал, и это уже много чего значит. У него нет книжечки, в которой описан каждый его шаг, он не мог знать, что случилось, ему это предстоит впереди.       — Ты мне потом всё расскажешь, ладно?, — как только, так сразу.       — Хо…хорошо, — подросток запнулся.       Они глупо стояли и обнимались. Ну как, стоял только Арсений, Антон же просто на нём повис.       Учитель, не долго думая, подхватил хрупкого на руки. О таком желательно предупреждать, особенно, если перед вами не очень стоит, не очень лежит Шастун. Парень зашипел и сжался, сдерживая порыв грубых матов и слёз.       У мужчины сразу возник список вопросов, но для ответов ему скорее всего понадобиться аптечка, поэтому он смолчал.       Антон вжался носом в грудь старшего, пытаясь простить и забыть всё, что было. Сложно осознать собственную вину во всей несправедливости, всегда ведь виноваты другие, не так ли?       Арсений запретил — Арсений виноват, Макс поцеловал — Макс виноват, Егор избил — Егор виноват, а как же сама «жертва»? Разве она настолько правильная, что не заслужила?       В этой системе есть ошибка, одна огромная ошибка. Не бывает односторонней вины, её не существует. Есть действия, за ними приходят последствия, это неизбежно. Если вы стоите на месте, сюжет ищет другие пути, потому что стоите только вы, земля движется. Вы соучастник любого мирового проишествия, не видя его, не зная о нём, не планируя вы всё равно касаетесь того или иного, если, конечно, мы не в матрице. Там другие теории и другие правила.       Вероятно, за нас уже всё решили, наше дело передать эстафету и уйти. Такова возможность правдивости. Нельзя судить точно, нельзя постоянно отвечать «нет», нельзя со всем соглашаться, но можно на это всё наплевать. Если нас создали лишь для того, чтобы вырастить и съесть, тогда понятно, почему каждый ищет своё место под солнцем. Мы глупые, очень-очень глупые создания, не знающие исхода, хотя, казалось бы, смерть — единственный окончательный ответ, но нет. Мир не так прост, каковым мы его считаем, поэтому нос греется в тёплой куртке, а рука сжимает носок.       Арсений, на руках с Антоном, дошёл до своей машины и усадил мальчика на заднее сидение. Так будет безопаснее, наверно.       Сев на водительское место, мужчина пристегнулся, выдохнул и лишь потом спросил:       — Открытые есть?, — двери, окна, банки?       — Что?       — Раны открытые, спрашиваю, есть?       Шаст перевёл свой взгляд на руку. Не такая там уж и открытая рана, если присмотреться. Всего лишь тянет на парочку швов, но это пустяки.       — Показывай, — в грустном, строгом тоне произнёс учитель.       Выбора особо не было, холодная ладонь легла в две тёплые и с лёгким вздрогом раскрылась.       Арсений аккуратно убрал шерстяную ткань. Как только он увидел масштабы бедствия его глаза округлились, а рот открылся в немом визге.       — Как… Как это произошло?, — если рассказывать честно, вы не поверите, учтите. — Здесь в больницу надо ехать, одними бинтами не отделаемся.       — Не надо в больницу… Оно заживёт, — всем бы такую уверенность.       — Заживёт? Ты видишь насколько порез глубокий? Молись, чтоб туда не попала никакая инфекция, — с носков, так это в два счёта.       — Просто не надо в больницу, — мальчик опустил голову и хотел было подтянуть руку к себе, но ему не дали. Арсений обхватил пальцами запястье и удержал его.       — А куда по твоему?, — с вами? Хоть на край света.       — Домой…, — это куда…?       — Мы поедем домой, но перед этим заедем в больницу.       — Нет, — да почему? Не будут там тебя психотерапевты проверять.       — Это не обсуждается.       — Тогда я не поеду. Извините, что побеспокоил, — прекрати сочинять трагедию.       — Сидеть, — отрезал старший и в мгновение заблокировал все двери. — У меня есть ещё один вариант, но если не получится, то мы едем в больницу, — …       Арсений достал телефон и набрал какой-то номер. Эта ночь не даст покоя никому.       — Алло, Серёг, привет, — на какую милость нам школьный биолог? — Да, да, я козёл, прости, что так поздно, это срочно, — в трубке послышались вздохи. — Антон очень сильно порезал себе руку, в больницу ехать отказывается, ты можешь помочь?       — Арс, ты придурок? Я не медицинский заканчивал, а педагогический, ты это помнишь или память отшибло?       — Да помню я, но больше просто не к кому обратиться. Ты ведь должен знать, как швы накладывать.       — Ну, допустим. Где я возьму нитки и иглу специальную?       — Оно в аптеке есть?       — Должно быть.       — Отлично, тогда просто приезжай, пожалуйста.       — Ладно…, — не мог Матвиенко отказать другу, просто не мог.       Да, он был неуверен, что всё получится, да, он проходил этот материал бог знает когда, но ведь это не кто попало, это Арс, его отчаянный, немного тупой, но любимый Арс. Ради него можно и попробовать.       Биолог по быстрому заплёл хвостик, оделся, на всякий случай взял пачку бинтов и ваты, а потом сел в машину и выдвинулся по заученному маршруту.       — Радуйся, Серёжа согласился помочь, — радуется, очень радуется.       — Спасибо…       — Рано ещё, потом будешь благодарить, — Попов не был зол, он был обезоружен.       Так удивительно, всего один человек с израненной рукой, а мужчина готов горы свернуть, чтоб с ним всё было хорошо.       Когда сердце взяло верх над разумом, не стоит бояться, вы всего лишь повторили ошибку миллиардов других, это нормально.       Машина двинулись с места. По дороге остановились единожды, чтобы Арсений всё-таки купил нужное оборудование для маленькой операции, а потом ехали молча и прямо.       Серёжа приехал первым, поэтому близко пяти минут стоял под козырьком чужого подъезда. Он не начинал возмущаться, зачем? Сам согласился помочь, а подождать — не такое уж великое одолжение.       — Здарова, — учителя пожали руки. Матвиенко уже было протянул свою лапу для приветствия с Антоном, но потом резко опомнился и просто кивнул. — Купил, что надо?       — Вроде, да, — вроде, и Иисус существует, а тут либо чёткое да, либо чёткое нет.       — Ладно, посмотрим, — команда юных дилетантов зашла внутрь.       Арсений придерживал мальчика за талию, всё время опасаясь, что тот потеряет сознание. Антону от такой помощи легче не становилось. Тело ныло от любого движения, уже не говоря о касаниях.       Когда все нужные причиндалы были выложены на аккуратно сложённую салфетку, руки вымыты, а поверхность без единой бактерии, Сергей Борисович приступил к первой не пробной операции в своей жизни.       — И как тебя угораздило только?, — всё приговаривал биолог, вытягивая согнутую иглу. — Ну надо же, какое везение, не задеть ни единой мышцы.       Антон мужественно терпел. На самом деле зашивать весь этот кошмар оказалось не очень то и больно, а вот высидеть под пристальным взглядом Арсения — сущая пытка.       — Так, я, вроде, всё, — последний стежок, ножницы, аккуратный узелок. — В ванной долго не сидеть, швы не трогать, ибо это была одноразовая акция, что ещё? А, и через четыре дня надо будет посмотреть, возможно снимем, — краткий инструктаж. — Усекли?       — Да, — вздохнул Попов, всё так же не сводя своих омутов с Антона.       — Спасибо Вам…, — вот сейчас вовремя, умница.       — Да не за что, только постарайся больше в подобное не влипать. На сей раз повезло, в другой может пойти заражение, — если б вы знали, как всё было на самом деле, вы б, вероятно, орали на пол дома.       — Хорошо…, — он это не контролирует, такой вот фокус.       — Ладно, Арсюх, я домой поеду, — хлопнув ладошками по коленям, подитожил Матвиенко. — Выздоравливайте, — оба, пхпх.       — До скорого, — ответ был идентичным.       Серёжу никто проводить не стал. Он эту квартиру знает лучше своей, на всякий пожарный даже запасной ключ имеет, но ещё ни разу им не воспользовался, чисто из солидарности.       Ушёл. Оставил после себя шов и ушёл.       Арсений выдохнул и сел рядом с подростом. Предстоит долгий разговор, а начать лучше с…       — Прости, — а сейчас ведь не смотришь в глаза, почему?       — Вы меня тоже, — здесь каждый дышит тем, что травит, травило, до этого момента.       — Глупо опять просить, но давай всё же на «ты», хорошо?       — Ага, — время нельзя вернуть вспять, невозможно его остановить, задержать, ускорить, но можно сойти с ума и стать им.       Мужчина расставил руки в приглашающем, очень знакомое жесте. Так выглядит самый добрый, самый любимый манёвр Антона.       Со слезами, потому что до безумия больно, парень наклонился и утонул в чане собственных мук.       — Ну, тише, всё хорошо, — да если бы. — Лисёнок, мы дома, я с тобой, тихонько…       — Арс…       — Да?       — Он опять пришёл. Пришёл ко мне под подъезд, он ждал меня, а когда я остановился, он завёл меня внутрь и насильно поцеловал… Тогда пришёл дядя, он это увидел и…, — и ливень пошёл из верделитов.       — Господи, бедный мой мальчик, — шептал Арсений с ужасом в глазах.       Он не дослушал до конца, но по состоянию Антона мог точно определить, что кто-то очень сильно пострадал. Как бы ему не хотелось перекидывать «кто-то» на нелюдя, которого оба прекрасно знали, учитель понимал, что этот «кто-то» сидит в его объятиях и захлёбывается.       — Тош…, — сглотнул в страхе продолжить. — Что с тобой сделали?       Юноша отстранился, посмотрел на Арсения и замер. Из его глаз стекали две тонкие, прозрачные паутинки. Они бежали по красивым чертам лица, убивая всё прекрасное, добавляя разрухи.       Мальчик подцепил кончиками пальцев края кофты и медленно начал её поднимать. Руки не слушались, не хотели разгибаться дальше плеч, но и этого хватило, чтоб услышать:       — Боже…, — жалеете, что не оказались рядом? Признайтесь, жалеете ведь. — Это надо срочно обработать, подожди, не двигайся. Прости, ради Бога, прости, я не знал…, — паника. — Я же сделал тебе так больно, ты только… Где-то ещё есть? Тош, Тош… Тош!       — Всё… нормально со мной, не беспокойтесь, — у человека срыв, ты не видишь?       — Как не беспокоится?! Ложись, прошу, я сейчас всё сделаю, вот… Серёжа вату оставит, перекись есть, — вам в таком состоянии страшно кружку в руки дать. — Только ляг.       Антон послушался. Сам он всё равно этого не сделает, а стоило бы.       Его истерия в какой-то момент прекратилась и переросла в довольно странную рассудительность. То-ли голос помог, то-ли сам излечился…       — Вот так, потерпи…, — и плевать, что одна третья жидкости пролилась, это ничего.       Арсений задрал майку выше, обрабатывая абсолютно все ссадины и успевшие образоваться гематомы. Он дул каждый раз, когда видел, что парень морщился.       — Это все?, — процесс действовал на старшего как медитация. Довольно странно, но тот успел подуспокоиться.       — Ещё спина и ноги, — с закрытыми веками проще, так не видно человеческого горя.       — Оборачивайся…       Все раны были успешно обнаружены и продизинфицированы. Мальчик согласился на то, чтоб Арсений перенёс его в спальню, а как только оказался в кровати, уснул.       Учитель укрыл лиса одеялом, поцеловал в висок, а сам пошёл на кухню, достал сигареты, вискарь, тот самый, который заметили во время поисков кастрюли, и просто убежал от проблем.       Такова судьба немощного влюблённого человека. Пусть счастье его ждёт в бутылке из под шампанского, а горечь смешается с двойной выдержкой.