Книга шрамов

Первое, что я помню? Разнотравье. И, полагаю, я бежала. Так мы и приходим в этот мир – детки, убегающие от реальности. Говорят, для эскапизма должна быть какая-то поистине выдающаяся причина. «У тебя же всё есть» – говорят у нас в хорае, неодобрительно покачивая головой. Но моё мясо и кости – всего лишь оболочка. Вы смотрите на меня, и ваш взгляд соскальзывает, словно альпинист-новичок на продвинутом тренажёре. Взгляд бегает водомеркой по поверхности пруда, не имея ни малейшего понятия о том, что происходит на глубине. Тогда мой мозг был таким мягким и податливым, что каждый причастный считал своим долгом запускать в него свои когтистые пальцы, а то и браться за резец. Да кто не прошёл через это? Все проходили. Стандартный набор из «Слушайся старших», «Говори «спасибо» и «Не огрызайся». Да, признаю. Я не голодала, не жила в трущобах, и меня не насиловали. Но мне было от чего защищаться и убегать. От грубой заботы, равнявшейся высшей милости, от «посмотрим на твоё поведение», хотя я всегда, до оскомины в зубах была послушной и играла по правилам, от тысяч легчайших клевков, которые были «во благо» или же позднее отнесены на счёт моих выдумок, поскольку в детстве люди вовсе не подбивают тебя под свои стандарты, а желают тебе только добра, удушающего, словно проглоченная целиком сушка. У меня была одна проблема, объединяющая миллионы эскапистов по всему миру: живой ум, слишком рано принимающийся вертеться в черепной коробке. Всё же насколько идиотская пора это детство: ты не можешь быть сам себе хозяином, у тебя нет ни права голоса, ни собственных денег, ни места, где ты, если хочешь, можешь спрятаться на неделю ото всех и вся. Любое противодействие чревато, у тебя нет аргументов, и, на худой конец, физической силы. Собственное мнение также относится к категории изысканной роскоши: обычно тебе торжественно вручают уже бывшее в употреблении, и, вероятнее всего, ты будешь носить его, пока не прикипишь к этому чужому мнению как к родному… Короче, отстой. Бескрайний отстой, столь же бескрайний, как и Пустоши. Но, в отличие от отстоя, который я едва начинала различать в свои шесть лет, Пустоши меня заворожили. И я носилась по ним, как спущенный с цепи щенок. Точнее, волчонок. По крайней мере, что-то четвероногое. Свободное. Что-то, что непременно должны были поймать. Увы, абсолютной свободы нет нигде. Но здесь неволя чуть больше учитывает то, кем ты являешься на самом деле. Иными словами, никакой острой необходимости в побеге у меня не было… У меня… – Что? В чём дело? – барабанят по полу лапки с подушечками цвета увядшей розы, оставляя чуть заметные облачка пепла. – Я всё же не до конца уверена, что в этом случае уместно говорить «я», – пользуясь случаем, я выуживаю из пространства глясару, – Всё же это происходило с Холли Уитни, нашей с Голем… – мои пальцы рисуют «кавычки» в душном воздухе покоев Лилит, – Матери, если можно так выразиться. – Да ладно, это ерунда, а от первого лица повествование только круче, – мой пушистый слушатель произносит слово «повествование» по слогам, чем немало меня забавляет, – Пожалуйста, продолжай, Кали. На кону ведь самое интересное! Тебя поймали или как? Ты сопротивлялась? Наверняка им пришлось побегать, ведь они не знали, с кем имеют дело! – тонкие кулачки возбуждённо молотят пустоту. – Ну-у, – я чуть смущённо почёсываю нос, думая, как бы преподнести то, что на самом деле случилось. На самом деле, схватить меня было не сложнее, чем полуторамесячного щенка. Для опытного ловца это вообще никакая не проблема. И да – я в те времена не отличалась какой-то завидной скоростью, и, чего уж греха таить, по телосложению была ближе не к гепарду, а к сдобной булочке. У меня не было ни шанса убежать или каким-то образом протиснуться через наброшенную на меня сеть, а кусаться меня отучили там, по ту сторону вирта. Я могла только кряхтеть в знак протеста из-за того, что этот незнакомый дядька прервал мои научные изыскания по обнюхиванию странной серой травы Пустошей. – Что, поймал, брат? – из зарослей показался ещё один дример, – Ух, какая пухляшка. Протоформа достаточно приближена к оригиналу. Щенок? – Думаю, волчонок, – меня перехватили и подняли за шиворот, – Не бойся, девочка, мы тебя не обидим. Только вчера изловили мальчика-медвежонка, будет тебе товарищем. Дрался, как бес во плоти, а ты спокойная, возможно, подружитесь, как и мы с моим названным братом. А теперь, – он осторожно повернул меня к своему слегка щетинистому лицу, заглядывая в глаза, – Я тебя отпущу, а ты, сосредоточившись, поменяешь облик. Станешь милой девчушкой, такой, какая ты есть. «Не хочу» – кажется, это были мои первые слова, произнесённые в вирте. Ментальный импульс, но, как по мне, очень символичный. – Смотрю, я поторопился с выводами, – судя по тону, дядька ничуть не обиделся (в то время меня ещё не отучили называть незнакомых особей моего вида «дядьками» и «тётками», так что если кого-то коробит, пучит или что там ещё с вами происходит, извиняйте), – Ты спокойная, но при этом упрямая. Что ж, это неплохо. Но тогда, раз хочешь быть щенком, полезай мне за пазуху, ведь мы не хотим потерять тебя в траве. Так что я, будучи хорошей девочкой, отправилась к нему за пазуху, где вскоре пригрелась и не издавала ни звука, разве что немного удивилась какому-то странному сиянию, через которое прошли мои ловцы. После этого ветер поутих, и жилетка распахнулась, отпечатав на моей сетчатке сочную зелёную траву. – Мы на месте, малышка, – дядька с улыбкой смотрел на то, как потрясённо я морщу нос, пытаясь понять, что за волшба предстала передо мной, – Это Полигон, и отныне здесь – твой второй дом.