Книга шрамов

Нынче небо Пустошей прямо-таки уссывается дождём, пробуждая то самое меланхоличное настроение, со временем приводящее к неминуемому ворчанию по поводу и без. Но для начала – к стонам. – Бли-и-и-ин, а я хотел погуля-я-я-ять, – тянет Зеф, выглядывая из окошка-бойницы. Минут пять назад он тихо пришёл в мою комнату, ради приличия поискал, не завалялось ли у меня какой-нибудь достойной его книги, ну и вот, стоит и смотрит на купол, грустный-прегрустный. Я со вздохом отрываюсь от научного журнала. Похоже, я могу расстаться с мечтой почитать его и в этом мире: – Может быть, стоит сделать купол непрозрачным? – Дождь это не уберёт. – Резонно, – поди, не согласись с этим, – Что если тебе просто поиграть с Камнепадом в его рощице? – Он спит, – с ноткой осуждения констатирует Зефир. – В самом деле? – Да. Наверное, это из-за того, что он на какую-то часть змея. Змеи вроде не очень-то жалуют дождь. – Знаешь, я раньше не задумывалась над этим, но, полагаю, ты прав. – Восторг, – фырчит трёхкровка, и я невооружённым взглядом (или ухом) замечаю влияние Кевина, – Нашёл то, что ты не знаешь. – Как я уже говорила, никто не может знать всего, – мои ноги касаются пола, с явной неохотой расставаясь с гамаком. – А знаешь, что я знаю ещё? То, что сидя здесь, мы не увидим ничегошеньки интересного! Ни зверя, ни птицу – всё, что могло, попряталось, ибо на нас невесть за какие проступки планомерно мочится небо!.. Не смешно! – Прости-прости, – как могу, зажимаю рот я, – Но вообще-то, есть одна идея, и мы можем увидеть кое-кого, если повезёт. Думаю, погода для них самое оно, но ты будешь должен пообещать мне не бояться. Идёт? – Бояться? Ни за что на свете! Когда идём?! – Сейчас. – Нужно будет вылезать за пределы твоего мира? – Нет-нет, – спешу успокоить фурра я, – Но у меня условие: ты не будешь расстраиваться, если никто е появится. Идёт? – Идёт… Но я верю в нашу удачу! Мы (достаточно быстро для двух мешков с меланхолией) спускаемся к границе купола, которая направлена к Пустошам. – А теперь мы..? – интересуется Зеф, топорща вибриссы, которые в последнее время пошли в рост. – Мы сядем здесь, – я располагаюсь прямо на траве, – Хочешь, я создам для тебя кресло-мешок? – Не, и так сойдёт, – фурр по-собачьи топчется кругами, стоя на четвереньках, а потом плюхается чуть поодаль от меня, – Так и кого мы ищем? – Мастеров Светлой Печали. Это такие низшие божества, похожие на людей в потрёпанной одежде. Возможно, ты знаешь их под названием «дождецы». – Над, то, что я на две трети демон, вовсе не означает, что я знаю всех своих сородичей, – как-то серьёзно хмурится мой ученик. – Да, извини, я понимаю. – Что-то я ответил слишком резко. Ты не обиделась? – трёхкровка смущённо поджимает хвост. – Нет, не переживай, я в порядке. Это всё погода, – ссылаюсь на вероятную причину я, – А теперь сосредоточься на дожде. На том, что внутри тебя. Что тревожит и вызывает… грусть. Ни гнев, ни зависть. Грусть. – И мы приманим этих самых дождецов? – Как я и сказала, не могу знать наверняка, но в любом случае, пусть это будет вместо урока на сегодня, – принимаю решение я, – Будем учиться медитировать и отпускать ситуацию. Верить в то, что печаль пройдёт и станет светлой. Что думаешь? – Думаю, что мне надо попробовать, тогда скажу наверняка, – облизывает мордочку мой ученик, – Над, а тебя не затруднит сделать мне бутер? А то без еды как-то особенно тяжело сосредоточиться. – Что?.. А, да, конечно. С лососем, сыром и авокадо сгодится? Я недавно вычитала этот рецепт. – Звучит необычно!.. м-м-м, а на вкус так и вовсе! – он с радостью обляпывается в начинке, и, умывая нос, замечает, – Ты уже начала? Я молча киваю, поворачиваясь лицом к поникшим травам по ту сторону купола. Как хорошо, что сегодня в нашем районе вирта выдался дождь. На самом деле, мне действительно нужно многое обдумать. И вволю погрустить. В мыслях я становлюсь амфорой, огромной вазищей, закопанной по самое горлышко. Моя грусть плещется на дне, как дешёвое масло, и, чтобы достать его, нужно вооружиться черпаком с длиннющей ручкой. Мой комплекс Медузы безжалостно кусает всех и шипит на каждого, кто пробует вытащить грусть наружу, но передо мной этот страж бессилен. Он лишь яростно ворчит, когда я погружаюсь в глубины самой себя. Одно неловкое движение – и масло оказывается на земле. Капельки в придорожной пыли похожи на мышей, похожи на саму меня, свернувшуюся в клубок где-то на периферии сознания. Спрятавшуюся. Мне просто не выпадала эта роль: грустить или жаловаться. Моим делом всегда было сочувствие, я отдавала под это всё сердце, топя чужую боль в глубине собственных глаз. Мои родинки на радужке с годами начали напоминать изрешечённую пулями мишень, показывая, сколько грусти я поглотила. И смогла переработать. И выбросить из головы. Но моя грусть – моя собственная грусть – так никуда и не делась… – Кали, это они? Я моргаю, пробуя сфокусировать взгляд. Никогда к этому не привыкну. Дождецы появляются словно из воздуха, но при этом зритель не ощущает ни страха, ни удивления. Двухметровые фигуры под дождём, опирающиеся на сложенные зонты-трости – да нибожемой, совершенно не на что глядеть. – Почему я не боюсь? – шёпотом озвучивает мои собственные мысли Зеф. – Точно не знаю, – я даже с некоторым равнодушием смотрю на то, как узловатые пальцы касаются купола, и ко мне поднимаются полные печали, абсолютно нереальные глаза Пьеро, умершего в попытке заправить в наволочку 1001-е одеяло. В этих тёмно-зелёных радужках не бывает дыр: они словно пьют всю грусть без остатка. Дождецы – на редкость благовоспитанные демоны. Они не делают ничего, просто стоят и смотрят, молча поглощая твою печаль. На этот раз я вытаскиваю масло аккуратнее. Детство. Времена, когда звуки были чётче, мир – ярче, а запахи заставляли оборачиваться на их безмолвный зов. Моя светлая печаль – это блаженная тишина, тишина-доверие, которую я делила с одним из людей и могла делить часами, глядя, как он создаёт руками что-то несоизмеримо сложное и прекрасное… – Папа, – раздаётся со стороны Зефира, и я отряхиваюсь от транса: – Что? – Папа пришёл, – заворожённо произносит мой ученик. – Где? – я смотрю на стену дождя, но ничего не вижу. И тут я понимаю. – А ну стоп! – я менее чем за секунду вызываю пистолет, нацеливая его на дождецов. «Дитя не может справиться со своей печалью» – несётся по ту сторону купола. – Вон отсюда, пока я вас не распотрошила! – рычу я, вызывая гриву мононоке. Дождецы испаряются также быстро, как появились, а Зефир принимается тереть глаза: – Что случилось, Над? А папа где? – Не было, – я встаю следом, опуская пистолет, – Ты так сильно скучаешь по Джасперу? Дождецы среагировали. Это не светлая печаль. Она жрёт тебя. – «Жрёт»? – Ты излучаешь очень сильную печаль. Они вроде как помогут, но при этом обратно ты не вернёшься. Или вернёшься, вот в таком вот виде, – киваю на стену дождя я, – В виде одного из них. – Да ну?! – пугается фурр, поджимая заднюю лапу, – Ты не говорила, что это опасно! – Ты не говорил, что настолько привязан к отцу, – парирую я, – Как я могу тебе помочь, если ты ничего мне не рассказываешь? – А ты должна? – Ну, хотя бы послушать-то я в состоянии, – тру брови я, – Беленький, ты мой ученик. Да, я тебя учу, но при этом я вроде как универсал. – А разве у тебя своих проблем не хватает? – Ох, – (вечно со мной так, нужная фраза от других всегда ни к месту), – Одной больше, одной меньше – погоды это не сделает! Во всех смыслах! – С того раза с кроликами мне не хотелось тебя беспокоить. У тебя кровь носом шла. – Так я же не умерла, верно? Зефир испуганно вспушивается: – Этого ещё не хватало! – Прости, не подумала… Так что там с Джаспером? – Я хочу его порадовать, но не знаю, как. Во мне не так много от демона, я больше пошёл в маму. – И Джасп рад, что ты – такой, какой есть. Разве не он подарил тебе скрипку? – напоминаю я. – Да… Наверное. – В конце концов, – я прищуриваюсь, – Разве ты знаешь наверняка, что в тебе не проявится ничего демонического? – Ну, я умею делать миражи… – он неловко разводит в стороны ладони цвета увядшей розы, – Но не так много. – Тогда… Давай тренироваться, будешь имитировать новых животных время от времени, – предлагаю я, – А как встретишься с Джаспером, покажешь ему. Вот он обрадуется, а? – Да! – в глазах фурра появляется радостный блеск, – Да, это было бы здорово! – Вот и славненько, – я поворачиваю в сторону Шпиля, превращаясь в гепарда, – Сможешь повторить? Дальше следуют неповторимые минуты ментального скрипа, и один скучный день умудряется наполниться толковыми впечатлениями. Кто-то увязался следом. Нехорошо. Братец сдал? Нет, не похоже. Едва ли он стал бы. Или стал? Уже неважно. Пришлось захватить нестабильный мир. Тошнит немного, но на время сгодится. По крайней мере, сюда никто не сунется. Братец рассказывал, как делаются карточки перехода. Хорошо, что она содрала часть шкуры с добытого Мигрирующего. Пробовала использовать вырванные зубы, из тех, что называются «гребёнкой», но порталы оказались нестабильны. Как жаль. Столько времени тратится зря, легче будет украсть партию карточек, но в город просто так не заявишься. Сейчас она не так сильна для подобной драки. Если кликнут одного из сноходцев, то не ровен час и попасться. Поэтому – «сделай сам». Отложив формованные карточки сохнуть, Вольфрам села по-турецки, изучая свои записи. Как тяжело вспоминать координаты! Пустоши и Мир Тысячи Ходов лишь верхушка айсберга. Ей понадобятся ещё. Намного больше. Ей нужна библиотека, координаты библиотеки. Братец рассказывал, надо только вспомнить… Вспомнить. Голова негодующе затрещала, и её хозяйка поднялась взглянуть на перегонные кубы, в которых вываривалось молоко Мотылька, превращаясь в мерцающий голубовато-белый порошок. Армия на наркоте – а что, самое оно для этого бредового мира. Вот только одной уследить за всем становится тяжеловато. Нужен помощник. Неподалёку от установки Вольфрам разместила стенд со всякими интересностями, собранными в пути. Травы, о которых рассказывал братец, наблюдения, которые не поместились в блокнот. Хорошо бы заиметь компьютер, но где его тут заряжать? Это вредное пространство даже её перегонный куб сожрать пытается, приходится всячески укреплять барьер мирка. Жутко неудобно. Как тут вообще можно нормально функционировать? Зато иногда жизнь подбрасывает бонусы, совсем как в видеоигре. Вольфрам остановилась у подставки, на которой искрился желтоватый камень. Будь она проклята, если эта вещь не является драгоценной. От булыжника размером с гусиное яйцо веяло теплом. Молодая женщина прищурилась уцелевшим глазом, припоминая рассказы братца. Кажется, настала пора играть в Франкенштейна.