Книга шрамов

– Да здравствует веселье и безудержный кутёж! – я вваливаюсь в Шпиль весьма и весьма поддатая, – Праздник Прозрения! Первое, что встречает меня на пороге – пронизывающий взгляд Тэу. Да, конечно, эгоист, как и положено, ему кажется, что я теперь просто обязана ходить в вечном трауре из-за его татуировок. Как мило. Так же мило, как и его почти удачная попытка просмотреть насквозь мою ключицу секунд 10 назад. Ну да кто я такая, чтобы мешать кому-то надеяться на успех, верно? «Сестра» – Голем явно на стороне болезного и покалеченного. Предательница. А ещё и одно тело делим. – Что? Я могу сбрить носителю брови в знак скорби, их всё равно приходится рисовать каждый день, – предлагаю идеальный вариант я, сгружая на кухне добытую в Волчьей Шкуре бочку пива. – Татуху на животе набей, – бурчит Тадэуш, укладывая голову на лапы с подобострастием ювелира, устраивающего на бархатной подушечке колье с розовыми бриллиантами. Стоп. А такие бывают? Ну, раз есть розовые алмазы, значит, есть и розовые бриллианты. Какая прелесть. – На, только не тухни, – я наливаю пиво в плошку, ставя её перед клыкастой мордой. – Не хочу. – Захоти, – лишь развожу руками я, – Сегодня отличный денёк! У тебя разве никогда не было Прозрения? – Ага, прямо только что. Что у тебя с головой с каждым днём всё хуже и хуже. – Пф, так себе открытие, – я пошатываюсь, борясь со стремлением ментального тела улечься прямо на полу, – Я вот сейчас с Генри выпивала… Ты же знаешь Генри? – Нет. – Ну не суть! – я прихлёбываю из кружки, да так, что на кончике носа остаётся пена, – Это я к чему: она сказала, что оказывается, мои тосты а-ля «никогда не влюбляться» – полная чушь, поскольку – прикинь чё, Голем? – Вселенная, – я подчёркиваю невидимое слово трясущимся от речи указательным пальцем, – Не знает частицы «не». Какой ужас! Всё это время я сама кликала беду на свою ж… – Над, ты пришла? – из своей комнаты выглядывает озадаченная мордочка Зефира, прячущего за спиной ни что иное как мои наушники, – О… Всё в порядке? – Конечно. Отмечаю праздник, – пьяненько ухмыляюсь я, – Праздник Прозрения! Слыхал о таком? – Ага, – мой подопечный начинает спускаться в холл, – Многие взрослые его отмечают. Но Кали, напиваются ведь те, кто так и не понял сути вещей. А ты умная. – Поэтому и пью, – ни малейшим образом не теряюсь я, – Поскольку, будучи умной, я до сих пор не понимаю ровным счётом ни… Ик! Ничего. – Шикарное оправдание, – бурчит Тадэуш, всё же рассматривая пиво в миске. – И за твоё здоровье я тоже подняла пару бокалов, – умасливаю негодяя я. Кажется, в точку, его раздвоенный язык начинает лакать предложенный напиток. Выпендрёжник, не на ту лапку задрал. – Что-то не верится, – дёргает носом Зеф, – Не верю, что ты не понимаешь. Докажи. – Ну смотри, – я опираюсь своим филе о столешницу, собирая глаза в кучу, – Ты замечал, что даже сущие ничтожества облагораживаются после смерти? О них сразу начинают вспоминать хорошо, находят нечто ценное. Не замечал? Алтари под них расчищают, молятся, как на богов, слегка повеселивших своим визитом мир несовершенных смертных. Понимаешь, почему так происходит? Они что же, настаиваются, как китайский пуэр, или смерть кидает их в отбеливатель, а потом ещё и проходится специальной машинкой, удаляя катышки?.. Вот и я не знаю. Или не, погоди, – я облокачиваюсь на камень ребром ладони, – Все и всегда знают, кому и что ты должен. Это я про хорай. Похоже, прямо надо мной где-то в воздухе висит долговая книжка, открывающаяся по первому запросу. Мало того: она явно образовалась ещё в юном возрасте! «Девочка должна носить платьица», «Девочка должна отращивать волосы», «Девочка не должна грубить старшим», «Девочка не должна драться»… Так и как же мне не пить при таком раскладе? – Раз так, по идее, все дети моего возраста должны начинать пить уже сегодня, – задумчиво прядает ушами мой ученик. – Не, – я мягко, хоть и слегка неловко дотрагиваюсь до его плеча, – Ты гораздо мудрее меня. Если ты не знаешь чего-то, то руководствуешься интуицией, малыш. А о некотором дерьме ты забываешь напрочь. Я же говорила о своевременном знании, да? – Да. Вчера. – А, это было вчера, точно… О чём это я? А! – я прихлёбываю пива и возвращаю кружку на стол, – Ты открыт миру, у тебя нет времени зацикливаться на неудачах и неразрешимых вопросах. Оставайся таким подольше, хорошо?.. Пива бы ещё, кружка пустая… – Отбой, – фурр одёргивает меня за запястье, – Пошли. – Куда? – К домику у моря. Тебе надо выспаться. – Не, я ещё не напилась, – оказываю, как мне представляется, вполне законное сопротивление я. – Всё, Кали. Идём. – Вредина, – бурчу я, но всё же даю вывести себя прочь, – Погодка ещё выдалась шикарная, надо же. – Расскажи мне лучше о… – детёныш циветты явно обдумывает, что случится, если я отрублюсь по дороге и рухну прямо на него, – О своём самом ярком прозрении за сегодня. За что ты поднимала тост? – М, их было несколько, – охотно припоминаю я. – Например? – Что из-за бардака теряются не вещи, а зона комфорта человека, который называет твою систему организации пространства бардаком. – Отлично. Ещё? – мастерски не даёт мне спать фурр. – Ну Зеф, – мои нейроны в этот момент наверняка похожи на жертв кораблекрушения, которые из последних сил ищут, за что уцепиться, – Это обязательно? – Да. – Хорошо-хорошо… Знаешь, желание некоторых людей подвести любое творчество под сублимацию чего-либо похоже на утверждение, что человек дышит только из-за того, что после рождения акушер шлёпнул его по заднице. Со стороны Зефира несётся молчание: он явно обдумывает сию логическую конструкцию. – А ещё, – я сгребаю в ладони узкую белую мордашку, – Я вспомнила кое-что. Вот прямо сейчас. – Да, Кали? – крайне вежливо отвечает он, и не думая выворачиваться. – В твоей жизни всегда, – я грожу указательным пальцем в сторону моря, толком не зная, кому отправлен этот жест, – Всегда отыщется тот, кто скажет, что ты тратишь свои силы на чёрт его знает что. Если же ты спросишь, на что их стоит тратить, то едва ли получишь толковый ответ. – Поясни, пожалуйста. Будь я более тактильной, затискала бы этого умницу. – Как-то в детстве, когда я была чуть постарше тебя, один взрослый спросил, кем я хочу стать. Я как раз мечтала о призвании писателя, о чём ему и сказала, – я пробую призвать из пространства глясару, но руки отказываются выполнять нужный пасс, – Хлыщ взглянул на меня с чувством собственного превосходства, – я поднимаю подбородок, пытаясь передать разницу в росте и познаниях, но вскоре понимаю, что Зеф итак ниже меня, – В общем, он сказал, что писать в стол глупо, на что я ответила «Если я буду писать хорошо, то смогу зарабатывать этим на жизнь». Но сбить его с панталыку было не так-то просто. Он бросил мне презрительное: «И ты будешь продавать результаты собственного умственного труда?». Молчание моего ученика становится вопрошающим. – В этом не было никакого смысла кроме желания выпендриться перед ребёнком, – поясняю я, – Он не мог ничего мне предложить, кроме этого тупого парадокса. – А… Кажется, понял, – нерешительно отвечает мне Зеф, – Ты стоишь? – Стою, – послушно отзываюсь я, и ученик отрывается от моей руки, чтобы открыть дверь домика. – Хорошо… Заходи, потихонечку, вот так. – Дура я, – моя голова качается из стороны в сторону, – Я искала информацию о Вольфрам, а вместо этого только провела… краш-тест печени. – Совсем ничего не удалось выяснить? Я складываю большой и указательный палец в 0: – Вот столько. – Раз так… – ученик, кряхтя, помогает мне уложить на матрас ноги, – Вот моё прозрение на сегодня: неудачи случаются. – Как и пьяные наставники. – Ты всего лишь человек, Кали. Я никогда и не думал, что ты – недостижимое божество. – Я должна оскорбиться или обрадоваться? – не понимаю я. – Ты должна поспать, – Зефир укрывает меня пушистым пледом, таким же голубым, как и его глаза, – Хватит с тебя на сегодня. – А ты, чертёнок, будешь слушать мои наушники. – Да, именно так. – Хитрый мелкий поганец, – дружелюбно бурчу я, и, оказываясь не в силах бороться с чарами подушки, проваливаюсь во мглу. Мне снятся странные аппараты, похожие на замысловатое соединение перегонных кубов, но я выдвигаю версию, что это видение не что иное, как квинтэссенция рабочих кошмаров моей печени, силящейся перегнать убойную дозу алкоголя. Сейчас я желаю, чтобы в этом мире не происходило ничего – и как можно дольше, но, разумеется, у мира свои планы, и я стану последней, с кем он станет советоваться.