Книга шрамов

– Мудрейший, – в покои хранителя музея, вежливо отшаркиваясь, заходит кабанчиковый. – Да, Иху, что случилось? – огромная голова с кажущимися печальными тёмно-карими глазами отрывается от созерцания серебристой статуэтки, зажатой в изящных длинных пальцах. – У нас гостья. – Хочет меня видеть? – Нет, она… Даже не знаю, как объяснить, но она сидит на солнцепёке снаружи и… – сотрудник дёргает пятачком, – И зарисовывает стурреги. – Хм, – Мудрейший понимающе улыбается, – А Мираха сегодня на месте? Не занята? – На месте, сэр, а что? – Подежурь за неё, пусть сходит к нашей гостье. – Да я и сам мог бы… – начинает кабанчик, но хранитель музея поднимает вверх трёхпалую ладонь: – Нет. Полагаю, то дела сердечные, и здесь нужна подруга. – А-а-а, вон он что… Так это я мигом, сэр!.. Эй, Мираха, где ты там запропастилась, дело есть! … Даже не предполагая, что становлюсь причиной чьих-то раздумий, я мирно сижу на солнышке и зарисовываю почти неподвижные стурреги – одну из главных достопримечательностей Золотистого мира Высоких Волн. В деталях. Злюсь на свою криворукость и прекрасно справляюсь с прочими мыслями. Ненавижу жидкости и пейзажи, если речь заходит о том, чтобы их нарисовать. Но то ли ещё будет, я ведь пока не доскреблась до цветовой палитры! Мои планы по самобичеванию внезапно откладываются из-за цоканья кабаньих копытец: – Доброго времени суток. – М? А, доброго, – я ненадолго отрываюсь от листа бумаги, чтобы зафиксировать появление барышни-кабанчиковой в кораллово-розовом платье. Она смахивает пышную чёлку и приветливо щурится: – Сегодня очень жарко, быть может, Вы порисуете волны в музее? Из окна их тоже прекрасно видно. – Мне и здесь хорошо, – на всякий случай я показываю связь с носителем, – Как видите, перегрев мне не грозит, так что не волнуйтесь. – Угу, – она чавкает небольшими клычками и садится рядом. Пару минут смотрит, как я штрихую тёмную область, а потом спрашивает: – Так и что за самец довёл Вас до такого состояния? Сила мононоке детонирует через мои пальцы, и наброску мигом приходит конец. Я устало отряхиваю ладонь от пепла, надеясь, что не напугала свою зрительницу, но та явно взволнованно взмахивает коротенькими лапками: – Ой, простите, я не должна была… – Всё в порядке, – чищу ногти от копоти я, – Вышло даже забавно. Это я про химическую реакцию, а не про эту мазню. – Да бросьте, выходило не так уж и плохо, – сотрудница музея протягивает мне копытце, – Я Мираха. А Вы, верно, Одиннадцать? – По прикиду определили? – выдвигаю версию я. – Хотелось бы Вас порадовать, но меня просветили коллеги. – Се ля ви, – я протягиваю руку, убеждаясь в отсутствии всплесков энергии, – Зовите меня Над. – Хорошо, Над… Так и… Вы будете сидеть здесь, или, быть может, прогуляемся до моего кабинета? – Я что-то нарушаю? – Нет, что Вы. Просто там не так жарко и есть домашний лимонад. Я приглашаю. Воспитание. Я просто не могу противиться, когда меня заманивают в гости столь вежливо. Правда, обещаю себе молчать. Но одно дело – когда пообещал носитель, и совсем другое – поведение здесь, в вирте, где невысказанное воспламеняет тебя изнутри. Лимонад лишь слегка позволяет затушить мои мысли. Они, как трупные мухи, отлетают прочь, но вскоре возвращаются на облюбованные места. Кабинет Мирахи очень уютный. Судя по наброскам, она занимается комплектованием коллекций музея. В шкафу поблёскивают кое-какие артефакты, может быть, даже личная коллекция. Я напоминаю себе, что кабанчиковые – большие любители поисков и всяческих раскопок. Поданный мне напиток взывает к откровенности не хуже заклятого бутерброда от Жимолости. Я ищу способ как-то оттянуть момент истины, но куда там. Чёрта с два. – Мираха, Вам не кажется странным, что можно одновременно любить двоих? – Я люблю лимонад и сангрию, – пожимает плечами моя собеседница, пододвигая ко мне кожаный пуф, – Что в этом зазорного? С самцами также, только позже обычно приходится делать выбор, если, разумеется, Ваши предпочтения не предполагают обратного. Я усмехаюсь: – Никогда не делала выбор. Меня обычно изволят ставить перед фактом. Знаете, как буду умирать, заставлю носителя написать завещание, чтобы на урне для праха выбили надпись «Ты не так поняла». Это почти девиз по жизни. – Мне сложно сказать что-то хорошее о тех самцах, что Вам попадались, – Мираха выдвигает из ящика жестяную коробку с печеньем. – Пока я занимаюсь этими ссыкунами, нормальные женщины получают шанс найти что-то приемлемое, – я прислоняю холодный стакан к виску, – Что если всё обстоит именно так? – Не могу утверждать наверняка, однако… Эм, Ваш глаз… – Оу, – я и сама заметила, что зрение стало размытым, – Слишком расслабилась. Надо же, не знала, что этот эффект присутствует и в вирте. Проходящее косоглазие, у носителя такое же. Обычно я говорю, что включила режим Маргариты… Знаете, о чём я? Был такой роман о женщине, которая рванула к Сатане для того, чтобы спасти писателя-неудачника, которого любила… Хм, а мы с ней похожи, разве что писатель здесь я, а мой милый скалится и лягается, как дикий онагр, не веря в моё самопожертвование. – Который из? – уточняет моя собеседница, обновляя напиток в стаканах. – Один уже давно, другой пока слабо, но тоже скоро начнёт. – Как жалко, что нельзя просто перестать. Я открываю рот, думая, что она желает затянуть песню а-ля «Ну и брось, что тебе стоит, это не настоящее», но, признаться, искренне удивляюсь загадочности обронённой Мирахой фразы. Перестать любить или перестать сопротивляться? Не буду переспрашивать, в этой недосказанности чуется какая-то магия. – В иные жизни, – говорю я после недолгого молчания, глядя, как всплывший лёд отодвигает ломтик лимона, – Другие люди приходят лишь затем, чтобы рушить. Без разбору. Приручили – пнули. Заслужили доверие – предали. Родные ли, друзья ли, неважно. У них в арсенале всегда есть умные слова вроде «Сама виновата» или «Да это ерунда, ты ещё молодая», или «Ты ошиблась», но… Если бы они хоть глазком, – я зажигаю на ладони тёмно-синее пламя, – Увидели бы, сколь разрушительные последствия могут вызвать их глупые слова или неуместное молчание, – я поднимаю глаза на сотрудницу музея, – Что в целом мире смогло бы удержать их от ужаса и безумия? Они видят отблеск этой боли и ярости в моём носителе – и пугаются одной ничтожной искры. А узри они меня, ту, другую, за этой полупрозрачной кожей? – я неуловимо встряхиваю образ, и Мираха прядает ушами от неожиданности, – Что бы осталось от них самих, от их маленьких уютных мирков?.. Хм. Я только сейчас поняла, что эта категория не сновидит. Будто им на роду написали при любом раскладе прятаться от меня… Вроде полегчало, – я вытираю губы тыльной стороной ладони, ставя стакан на краешек стола, – Спасибо за угощение, Мираха. – Не вопрос, – кабанчиковая понимающе похлопывает меня по предплечью раздвоенным копытцем. – Глясару? – Не откажусь, – новая знакомая принимает от меня нашаманенное из воздуха курево и довольно затягивается, выпуская пятачком маленькую метель, – Самое то в жаркий день. Ах, да. Вы ведь не чувствуете нашу погоду. – Чувствую, но очень слабо, – признаюсь я. – Что собираетесь делать? – вежливо возвращается к моему монологу она. – Я бы сказала, что выбирать, но, как я уже заметила, такое роскошество ни разу мне не перепадало. Убить то, что я чувствую, нереально, так что… – я собираю уцелевшие листы, смотрю на них, думая, приканчивать наброски или всё же нет, но в итоге оставляю их в покое, – Так что я просто буду жить. Даже такой… противоречивой жизнью. Даже если она никому не нужна. – На Вашем месте я бы не была такой категоричной, – Мираха встаёт, подправляя платье, и подходит к шкафу. Признаться, она не перестаёт меня удивлять. Думала, что ей пришло в голову убедить меня в ценности моей жизни для тех идиотов, которых я люблю, но нет. – Вот. Мудрейший пока не одобрил размещение этой экспозиции. Полагаю, эта табличка была сделана ещё во времена правления драконов. Смотрите. Я осторожно принимаю из её копытец кусочек красноватой обожжённой глины, покрытый мелкими чёрными пятнышками. – Что Вы видите? – Кажется, – я верчу находку так, чтобы на неё попали солнечные лучи из окна, – Здесь изображён имажинёр, создающий новый мир. Хотя, если это эпоха драконов, выходит, это божество. – Вглядитесь внимательнее, – просит Мираха, складывая руки за спиной. Открытие захлёстывает меня изнутри, ударяя по внутренней стороне носа. То, что я приняла за плащ мифической фигуры, оказывается гривой. Типичной гривой мононоке. – Но… но… Я действительно вижу то, что думаю? Кабанчиковая кивает с довольным видом: – Так и есть. На этой табличке нарисована мононоке, которая создаёт новый мир. – Но ведь, трансформируясь, мы уничтожаем окружающее пространство, – мой разум упирается, отказываясь принять подобный вариант развития событий. – Лесной пожар тоже страшен в своём гневе. Но благодаря ему появляется плодородный пепел, и молодые растения получают возможность пробиться наружу, а некоторые семена – взойти. Дыхание драконов делало то же самое, – Мираха забирает у меня экземпляр древней керамики, ставя его на столик, – Как думаете, если имажинёры делают небольшие миры, откуда берутся те, что гораздо крупнее? Каким образом перекраиваются Пустоши? Мононоке ведь словно чистая энергия. А энергия не может быть положительной или отрицательной, это зависит от того, кто её оценивает. Я перестаю моргать. – Вот почему Вы здесь. Вы не аномалия, мононоке встречались ещё в глубокой древности, наряду с теми, кто навек застрял в траве мира Тысячи Ходов, те, кого любили и ненавидели разгневанные духи. Такие люди… – она машет копытцем, подбирая нужное слово, – Топливо. А вы, мононоке, становитесь результатом, как бы цинично это ни звучало. – Такие, как я… должны страдать, чтобы… выплёскивать энергию? Мираха показывает на поднимающуюся волну: – Да. И вы умеете делать красоту, которая одновременно ввергает в ужас и поражает воображение. – Даже когда мы… – я поворачиваю руку ладонью к себе, рассматривая перекрестья вен. – Да. Даже когда вы умираете. Какое-то давящее на кости напряжение внезапно покидает меня. Я никогда не считала, что зачем-то нужна. Но слова Мирахи о пожаре… – Пост… Не, секундочку, – я трясу головой, как вылезшая из воды собака, – Мы уничтожаем. Уничтожаем! – Можно сказать и так, – кабанчиковая снова наливает мне лимонада, – Но на том месте вскоре возникает что-то новое. И лично мне это нравится, хотя бы потому, что в новых мирах всегда отыщутся необычные артефакты. Я нахожусь в растерянности, но всё же отвечаю на её улыбку. Нас с сестрой отказались принять в стане дримеров, на нас охотились религионеры и пугались местные, а теперь… Я, мононоке, всего лишь переродившийся демон, низшее божество, наделённое великими силами, я – отражение боли и страданий хорая, которое может… Может… Мир словно обретает необычайную чёткость, и я справляюсь с ледяной дрожью, зовущей меня к носителю. Облизываю пересохшие губы, отпиваю лимонад: – Мираха, только один вопрос, хотя я, кажется, уже знаю ответ. – Да? – Где была найдена табличка, что Вы мне показали? – Здесь, в Золотистом мире, – кабанчиковая вежливо придерживает передо мною дверь, и мы выходим на радостное солнце, – И я полагаю, что это было вроде свидетельства о рождении. Круто ведь вышло, а? Я протягиваю руку к сверкающему рыжевьём колосу, поглаживая мягкую метёлку: – Ещё как, Мираха. Ещё как…