Книга шрамов

– Над… На-а-а-ад. Кали… Одиннадцать? Не подавать виду, что слышу. Просто… – Над? Игнорить. Ага. Покуда к моему плечу не суётся розовый нос: – А что ты делаешь? – Я немного занята, – отвечаю я, комкая очередной лист бумаги, испещрённый моими гигантскими каракулями, – А вот тебе не помешало бы поесть. Ты такой лёгкий, что я не почувствовала, как ты запрыгнул на крепёж гамака. – Я ниндзя! – довольно шепчет фурр, оживлённо востря уши, – А что ты всё-таки делаешь? Ну Над, ну скажи! – Слушай, в голове итак пьяная румба, и это притом, что я не пила, – я бросаю взгляд на заманчиво поблёскивающую в полумраке угла бутылку пино гриджио, – Дай я уже… изложу это. А потом сходим куда-нибудь. Потом, ладно? После моего… Чем бы это ни было и во что бы ни превратилось. – Это касается Вольфрам? Ты молчишь с тех пор, как вернулась из Бастиона. Я несогласно морщусь: – Нет, это не касается Вольфрам. – Тогда что? – Не приставай, – я перекладываюсь на другую сторону гамака, и, поскольку ученик не уходит, прижимаю его ногами к ткани. Гибкое тельце возмущённо изворачивается. – Ну расскажи же! Что там у меня формировалось? Привязанность? – На-а-а-а-а-а-а-а-а-ад! Вот! Вот почему я ненавижу детей! В эту разинутую пасть как раз поместилась бы моя пятка, но, посчитав зубы, я решаю не рисковать: – Всё, всё, я сдаюсь! Может, этому опусу вообще не суждено быть написанным! Доволен? – Кали, ты чего это? Я с крайне независимым видом размещаю ноги на тощих лопатках ученика и принимаю полное горизонтальное положение: – Теперь я буду смотреть в потолок и курить, вспоминая молодость. – Хорошо. А пока ты будешь это делать, может, расскажешь, что был за повод для сочинения? – миролюбиво доносится с другого края гамака. Я сдвигаю голову набок, чтобы видеть эти глаза: – Ты в курсе, что ты наглый? – Да. Но папа говорит, что это полезная черта для демона. – Ещё бы, – я обессиленно потираю лоб большим и указательным пальцами, – Что ж… – Ты меня выпустишь? – доносится из-под моих икр. – Мне, как творческой личности, прямо сейчас приспичило иметь в своём распоряжении лавочку для ног. И чем она живее и пушистее, тем лучше. – А если я обеспечу тебя такой, ты мне расскажешь, о чём пишешь? К тому же я всё равно пригрелся, – Зеф вертится, располагаясь поудобнее, – Вот. Нормально? – Неплохо для начинающего предмета мебели, – оцениваю я, затягиваясь глясарой, – Так вот… С чего бы начать. – А где ты хранишь рукописи? – А? – только и могу сказать на прощание едва оформившейся мысли я, – Где храню… – Рукописи. – Да как-то… По всему Шпилю, пожалуй. – А где хранятся самые первые наброски? – Ух… – я даже почёсываю переносицу, – Сказать по правде, они там, куда и ворон кости не заносит. В вирте я их точно не храню. Надеюсь, их уже уничтожило какое-нибудь оголодавшее племя термитов. – Как-то грустно. Я бы на них посмотрел, – виляет покрытый колечками хвост. – Поверь мне, их отсутствие только к лучшему… Если ты будешь меня перебивать, к сути я так и не перейду. – Надеюсь, я больше не буду, Кали. – Надеется он… О! А ты подал мне идею! – В самом деле? – Да. Идею о том, с чего рассказывать о происшествии сегодняшнего дня в хорае… Кроме варианта «Я пыталась отвлечься от сбора информации о Вольфрам». – Как соберёшь, так соберёшь, сама же говорила, что волноваться не о чем, – по-философски изрекает мой ученик, – Так о чём мы? А. Хорай. Он серьёзно думает, что если перебил и вернул мне ход мысли, он будто и не перебивал? Но если я не начну говорить сейчас, я начисто забуду, что и как формулировать. – Зеф, скажи, ты знаешь, где находятся рукописи и наброски новичком вира реальности? – Где-то поближе к голодному ворону? – в голосе Зефира чувствуется некая тревога за представителя рода пернатых. – Я бы сказала, что ближе: в Интернете. Это пространство, очень похожее на вирт. Место, где люди обмениваются информацией, ищут друзей и партнёров, новые знания, развлечения… Много разных вещей. – Ух ты! Интересное место, должно быть, – фурр вздыхает даже несколько мечтательно. – Пожалуй. Но, как и в вирте, в нём зачастую водится всякая нечисть… Я сейчас не пытаюсь оскорбить твоих предков по линии отца. – Я понял, продолжай, – великодушно разрешают мне, и я невольно усмехаюсь: – Так вот… Ты уже знаком с главным постулатом вирта? С тем, который касается возникновения всех миров до единого? – М… Ничто не рождается из ничего? – прислоняется к моей лодыжке пушистая щека. – Именно. Всё, что мы ощущаем, уже было создано. Всё, что создаём мы сами, имеет в своей основе созданное кем-то другим. Когда ты ловишь и съедаешь куропатку, ты на самом деле ешь и преобразовываешь солнечные лучи. – О… – Зефир замирает, осмысляя сказанное. Как мне и положено, я заполняю глубокомысленную паузу кивками самого мудрого свойства: – Так вот о творчестве. Все творцы стоят на плечах гигантов. Все учатся, подражая кому-то. Хорайские живописцы обучали своих подмастерьев, давая им срисовывать что-либо с собственных работ. Дети осваивают грамоту, переписывая чьи-то произведения. Копируя и создавая своё на основе копии. – Но ведь однажды копирование… – уши Зефа движутся в такт мыслям их владельца, – Копирование… как это сказать… Размывается? Становится… неявным? – Да, молодец. Чем больше ты знаешь, тем менее заметно твоё подражание. От того, что ты ешь куропаток, ты не покрываешься перьями. Всё это преобразуется в… твоё тело, хотя исходно было солнечными лучами. И… Видишь ли, я подняла эту тему потому, что разочаровалась в людях. Опять. Ну, то есть больше, чем обычно. И это притом, что я вообще-то никогда не была ими очарована. Ты ещё следишь за ходом моих мыслей? Теперь уже, копируя мой жест, с мудрым видом кивает Зефир. – Шикарно. Помнишь, мы ходили в Тьму Фантазий? – Да. Я, кажется, понял, о чём ты хочешь сказать. Я после этого похода говорил с папой, и он рассказал мне о хорайской штуке под названием «телевизор». – Да ты у нас теперь предсказатель! – я ерошу пушистый хребетик пальцами ноги, – Многие люди моего мира смотрят телевизор, и, в частности, сериалы. Ах, да, ты не знаешь, что это… – Вроде театра? Поправка: моя привязанность только что продолжила формироваться. Вторая поправка: я ненавижу не всех детей. – Да, вроде театра, ты прав. Только много-много спектаклей, объединённых общим сюжетом. Это может быть что угодно: приключения, триллер, романтика… Иногда шоу обретает бешеную популярность. Оно может быть примитивным по сюжету и почти что психоделичным по исполнению, но при этом… – В нём что-то есть? – припоминает фразу фурр. – Ага, – я уже безо всякой надежды верчу пальцами ручку, понимая, что очередное полное гнева и горечи дитя вылетит в свет через мои губы, – И ты смотришь его год за годом. И другие смотрят. Смотря, восхищаются, рисуют персонажей и пишут о них фанфикшн. Занимаются шиппингом. И в целом никому не мешают. А потом создатели сериала начинают шутить, и как-то незаметно эти шутки становятся злыми. Они шутят над конкурентами, которые украли их идеи – это, пожалуй, можно понять, система судов в моём мире очень тягомотная, и свои права так просто не отстоять. Но потом… Может быть, в них много ревности или причина в другом, но они начинают кидаться на собственных фанатов. – Зачем? – удивлённо кряхтит из-под моей ноги Зефир, – Зачем нападать на людей, которые любят и искренне восхищаются тобой? – Нелогично, ага? – я закуриваю, но тут же начинаю искать место, где можно было бы затушить бычок, – Создатели сериала шутят не раз и не два. Они стебутся, открыто издеваются над стилем фанатов, словно не понимая, что за многими рисунками, разумеется, не являющимися близкими к виртуозности владения кистями, карандашами и прочим, стоят, по сути, дети. Молодое поколение, только начавшее осознавать себя и свой талант в этом мире. Они копируют стили, используют клише – ну и что с того? Они ведь учатся. Я помню себя в таком возрасте, и знаю, что выставить свои труды на всеобщее обозрение – это недюжинный подвиг, кто бы что ни говорил. А когда твои эксперименты на творческом поприще рождены любовью и восхищением… – я болезненно зажмуриваюсь, пропуская через себя всю боль и мерзость ситуации. – Над, – касается моей лодыжки когтистая лапка. – Я в порядке, просто… Кто мы такие, чтобы так издеваться над детьми? Даже Леонардо да Винчи когда-то был беспомощным агукающим младенцем, и его способности могли благополучно испариться, если бы его не отправили учиться к художнику. Ты меня понимаешь, Зефир? Поколение, забивающее тех, кто идёт за ним, обречено. Это я и пыталась изложить на бумаге. По итогам выйдут либо свежие, безынициативные ублюдки, которые будут очень посредственно трудиться на очень посредственной работе, либо… – Либо безумцы и ревнивцы будут сметены теми, кто идёт следом? – с интересом выдвигает версию фурр. – Очень революционно, – усмехаюсь я, – Мы все сменяемся чередой поколений, как волны прибоя… Но в данном случае я думаю, что многие откажутся смотреть то, что настолько разочаровывает. И будут с теми, кто радуется популярности своей работы и даже заводит стенды с рисунками фанатов, плюя на то, сколько в них профессионализма и в каком они стиле, следуют ли они пропорциям и канону. Вот это и называется гордостью. Это и называется взрослым взглядом на вещи, беленький. Творец, унижающий своих поклонников, для меня как минимум ревнивая истеричка. – А как максимум? – Как максимум, – я освобождаю ученика из-под гнёта ног, – Как максимум такой человек не заслуживает звания человека. Он так, человекообразное. Любимое слово человекообразных – «должен», что угодно, где угодно, от мелочей жизни до любви и уважения, без разбора, вне зависимости от обстоятельств. Фанаты у таких людей тоже странным образом должны творить по канону, выучив назубок границы стиля. Если же они не могут сотворить что-то столь же великое, то им надлежит держать работы в столе и не казать носа в Интернете… Ну смейся уже, не фырчи словно полузадушенный хорёк, о, низкие небеса, это и правда смешно!! – Над… Над, погоди, – он ловит мой носок ноги, когда я собираюсь вылезти из гамака, – А делать-то что? – С чем именно? – уточняю я. – С такими людьми… Человекообразными. – Их проблема в том, что они уже достаточно взрослые, чтобы их переучивать, даже несмотря на то, что они ведут себя во сто крат хуже детей. В общем, – я собираюсь взъерошить ученику голову, но памятуя, что там якобы жжёт, перехожу на загривок фурра, – Можно только надеяться на то, что они поймут… А я, в свою очередь, отказываюсь смотреть на то, что они создали. Хотя не скажу, что не буду скучать. – Кали, – мой ученик следует за мной вниз, на кухню, – Скажи, а… Разве их творчество виновато в том, что они такие идиоты? – Ух, – от неожиданности я замираю с нераспечатанным пакетом лакомства для Эля, вызывая соответствующую реакцию зашедшего в гости махайрода, – Вроде вот этой несправедливой формулировки «дети всегда расплачиваются за грехи родителей», ага? Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Творчество и правда ни в коем случае не виновато, но… Смотреть на то, как персонажи изрекают чужую глупость, превращаясь из индивидуальностей в глупых марионеток, выше моих сил… Эль, отставить проскребание когтями моего бедра, сейчас насыплю!! Зеф, смотри внимательно, вот такими нетерпеливыми становятся сидящие на диете коты! Не сожри пакет, морда!! Махайрод уже хрустит, урча как неисправная промышленная морозилка. – Изюбрь упёртый, – я легонько шлёпаю мясистый круп, но мой худышечка даже не дёргает кожей в ответ на раздражитель. Фурр хихикает, забираясь на барную стойку: – Прости, что не дал тебе изложить негодование на бумагу. – Ничего, – я растворяю в пространстве пустой пакет из-под лакомства, – Писатель не записывает всё, что приходит ему в голову. Да и куда бы я девала этот опус? Даже на корм Тадэушу не годится. Произнеся имя Твари Углов, я быстро замолкаю. – Голем у себя, – докладывает мой ученик, дёргая ухом. – Ну и хорошо, чем меньше я напоминаю, тем лучше… Сходим куда-нибудь? У меня ещё есть время в вирте. – Уже влом, давай завтра? – с аппетитом зевает розовая пасть, – Мы с Кевином играли в эту причудливую хорайскую игру с мячом – футбол, и я набегался. – А. Ну как скажешь. – Ты хотела рассказать мне историю. – Правда? – Правда, – в его глазах нет ни намёка на хамство и беспардонность, – Когда ты рассказывала о Баге и Артемиде, ты пару раз упомянула некую поворотную точку, когда… – он припоминает формулировку, – Ты «растрясла жирок». – А. А-а-а, – я фыркаю, – Ту историю. Ох и времена были. Даже не знаю… – Пожалуйста! Как ты и сказала: писатель необязательно записывает всё. – Ладно, только не принимайся тянуть моё имя, – с улыбкой сдаюсь я, кладя ногу на ногу.