Книга шрамов

– Прочь, я сказала!!! Голем вылетает из комнаты как пробка из шампанского, а лениво позёвывающий Зеф, только что восстановивший свои драгоценные силы в позе уютного калачика, лишается сонливости до последнего кванта. Что? Должна объясниться? Если коротко, то это последствия нанесенной обиды. Да, да, нормальные женщины тихонько уходят на кухню инкрустировать стол смесью из слез и соплей, но так это нормальные, а не я. Лично я мечусь по домику у моря и рычу, как попавшая в капкан львица. Метаморфозы непредсказуемым образом искажают моё тело, кожу терзают иглы из шерсти и перьев, а позвоночник лижет грива мононоке. Да, кстати, нормальные женщины не копят негатив вот так, до критического значения. Но я же та ещё любительница делать всё в последний момент. Но вот в чём я схожа с нормальной особой женского пола моего вида, так это в том, что нам обеим не положено брать в руки стальную биту и крушить всё вокруг. Однако я в вирте, и хрен кто запретит мне ломать мою же собственность. Дверь медленно приоткрывается в тот самый момент, когда я методично измельчаю прикроватную тумбочку до состояния мешка опилок. – Что?!! – моментально поворачиваюсь я, чтобы отразиться уродливым чудовищем в огромных голубых глазах не на шутку испуганного ребёнка. Зефир бессильно замирает: – Над… Из меня рвётся вдох, похожий на урчание желудка голодного дракона. Маленький дурачок ведь просто хочет как лучше. – Что же ты... – я заставляю пальцы разжаться, выпуская биту. Она падает с глухим звоном, прямо как моя любовь к человечеству, – Смотри... внимательно. Примечание: красивые многоточия на самом деле являются универсальным знаком препинания, призванным цензурировать рвущиеся из меня нечеловеческие рык и шипение. Поэтому не думайте, что я так просто и красиво подбираю слова, как делают в романах нормальные женщины. – Смотри... на меня, – я присаживаюсь на корточки, показывая ученику все грани истерзанного гневом тела, – Вот что случается, когда люди обижают друг друга. Всего пара неловких слов, сказанных в порыве идиотизма могут… вызывать… Такое. У моего… носителя… не осталось никого в целом мире, кому можно было бы доверить всю эту боль. Поэтому… Она притаскивает своё горе сюда. И вот… Вот что это со мной делает. Всего пара слов, малыш… Ты внимательно меня рассмотрел? Трёхкровка глядит на меня с неподдельным испугом. Как жаль, что из меня удалили функцию слёз, иначе бы он сразу понял, насколько мне стыдно от того, что он видит меня в таком состоянии. – Я спрашиваю... хорошо? Советую сделать это, пока я ещё держу себя в руках. Ведь этот это весь урок на сегодня… Так что? – Хорошо, Над, – его губы шевелятся словно в замедленной съёмке. – Не важно, что ты рождён и живёшь в вирте, – подвожу итоги я, распрямляясь с большим трудом, – Прежде, чем сморозить глупость, подумай дважды или трижды. Пусть мой искорёженный облик останется в твоей памяти как символ благоразумия и умения взвешивать слова… А теперь изволь выйти и закрыть дверь, я не закончила. Живо!! Он исчезает из комнаты как раз вовремя, ибо я уже чувствую, как мне сдавливает горло. Раззявив пасть, похожую на глотку гиены, я исторгаю из себя крик в инфразвуковом диапазоне, который моментом вышибает стёкла и создаёт трещины на стенах. После этого в моей голове слегка проясняется, и я, пошатываясь, иду к выходу, стараясь не попасть в ловушку из искромсанного одеяла. – Эй, Голем, – бесцветным тоном окликаю сестру я, создавая себе пинтовую банку пива, – Я в курсе, что ты здесь. Моя реплика выглядывает из Зала Полотен, и я вижу её плечи, искромсанные тонкими царапинами, уже начавшими набухать. Как бы то ни было, её ментальное тело тоже откликнулось на те слова человека, которого мы любим. Я с грубоватой заботой окидываю сестру взглядом. Ничего серьёзного, заживёт. А вот мне нужно развеяться и одновременно извиниться. – Где Зеф? "Я отправила его поиграть с Элем и Камнепадом" – тут же отчитывается она. – Идеально. Помнишь я обещала тебе добыть автограф Слендермена? Реплика тут же ставит уши торчком. – Видимо, помнишь, – удовлетворённо киваю я, – Так вот. Сегодня я сделаю это, даже если придётся вытаскивать Его Бледнейшество из самой Преисподней… Скажи, что рада, мне нужны положительные эмоции. Сестра бросается ко мне, обнимает за шею, и я зарываюсь носом в курчавые облака её волос. Однако я быстро отстраняюсь, прежде чем воспоминания возьмут надо мной верх. И вот я в такой глухомани, что просто не в романе сказать. Уж и не знаю, ступала ли тут нога сновидца. Медленно и со вкусом достаю карту, исчёрканную крестиками вдоль и поперёк, чернильные крылья десятков мельниц на бледно-жёлтом фоне. Ну, собственно, не так много осталось. – Эй, чел, – негромко произношу, чтобы не породить привязчивое эхо, – Давай поговорим как нечисть с нечистью. У меня просто есть к тебе дело, Слендермен, дружище. Чаща интригующе молчит. – Я понимаю, это нелегко, – нагло завожу волынку я, – Появляться перед тем, кто тебя не боится. Но всё когда-то случается в первый раз. Он подкрадывается со спины. Я смутно чую холод его длиннющих пальцев, тянущихся к моей голове, и за секунду до прикосновения говорю: – Прости, но нет. Я сегодня слишком вымотана для того, чтобы даже попытаться изобразить испуг. Городская легенда отстраняется от меня с мелодичным скрипом дерева. Я оборачиваюсь. В Слендермене метра три роста, он невероятно худой и одет во мрачный, но при этом на редкость изящный смокинг. И у него нет, совершенно нет лица, совсем как у моей сестры. А Голем абы какого кумира себе не выберет, знаете ли. Так, он что-то подзавис от моего напора, надо бы вывести несчастного из ступора. Буду говорить чётко и дозировано. – Моя сестра, – я уставляюсь в абстрактную точку посреди его лба, – Хочет твой автограф. "Автограф?" Ага, ожил. Так удивился, что не смог сдержать ментальный сигнал. – Да. Ну знаешь, твой фирменный знак, – я вывожу пальцем в воздухе, – Тот перечеркнутый круг. Я бы сама могла запросто такое изобразить, но обманывать детей нехорошо. Так что без тебя никак. И, предвосхищая твой вопрос, без этого я не уйду. Даже на охоту за тобой ходить буду. А я, знаешь ли, в следующей жизни планирую стать носорогом, поэтому буду ломиться через заросли с таким шумом, что распугаю всё живое в радиусе километра… Я не давлю, милый. Просто сделай, что я прошу, и разбежимся. Слендермен неловко отшатывается и ломаным движением трет висок. Кажется, я перегнула палку. Он ведь нечисть скромная, если не сказать, робкая. Преследует себе тихонько, стоит где-то в сторонке, наблюдает, а не кидаются с рывком при первой встрече. – Ну-ну, – я сажусь на усеянное поганками бревно, хлопая по древесине рядом с собой, – Иди сюда, передохнём, перекурим. Прости что напугала. Но иногда мне кажется, что это единственный способ достучаться до кого-либо. Понимаешь? Он, чуть подумав, всё же садится, неловко подгибая свои журавлиные ноги. – Знаешь, а ведь никто до сих пор не в курсе, что ты делаешь с людьми, которых утаскивает в чащу леса, – собравшись с мыслями, говорю ему я. Вместо вразумительного ответа демон лишь располагается поудобнее. – Не переживай, – закуриваю тем временем я, выпуская облачко снежинок, – Я просто думаю о том, как здорово было бы, если бы ты похищал мудаков со стажем и доходчиво объяснял им, какие они мудаки. Нет, ну правда. Сделал бы себе почтовый ящик, тебе бы слали благодарственные письма. Слендермен молчит настолько масштабно, что я уже начинаю сомневаться в том, понимает ли он меня. Однако и рта мне не закрывают, так что меня просто прорывает словами: – Понимаешь, этому миру жизненно необходима подобная миссия, поскольку мудачесть стала хуже расизма и сексизма вместе взятых. И вроде бы я понимаю, что мозги вещь затратная, и что думать о других может далеко не каждый, но до чего же это надоело и как поражает, когда получаешь шедевры мысли от самых близких или от тех, кого ты… – я запинаюсь, – Любишь. Свидетель моего монолога погружён в молчание как снега Антарктиды, так что я методично изливаю ему то, что чувствую, пламенея от ореола мононоке. Его аура холодная, так что демон не отодвигается от меня. Должно быть, ему по-своему нравится разница температур. – Вот что я думаю, – подвожу итог своим разглагольствованиям я, вставая в одну из своих лучших ораторских поз, – Нужно перестать использовать слово на "Л", мои сородичи разучились понимать его истинное значение, а признание всё чаще превращается в заклятие разрушения. То ли слово такое могучее, то ли наоборот оно не подходит... Так что всё, чао, я зарекаюсь!.. Э, ты слушаешь? Слендермен демонстрирует просто эталон изящества. Он достаёт из внутреннего кармана листок бумаги, и, отломив от обуглившейся плоти бревна уголёк, чертит свой заветный символ. Встаёт. Вручает мне прямо в руки, разворачивается и уходит по-английски. – Эй… Эй, спасибо! – кричу я ему в спину, улыбаясь, – И за то, что выслушал! Не, не буду говорить, что ещё зайду, бегство по-английски мне тут ни к чему. Возвращаюсь в Шпиль я с ощущением победы, но стоит мне зайти в домик у моря, как негативные эмоции снова дают о себе знать. Нет, производить починку в таком состоянии себе дороже. Сделаю как успокоюсь, завтра, например. Я притрагиваюсь к матрасу и прихожу к выводу, что могло быть и хуже, и, клянусь низкими небесами, одеяло давно пора было менять. И вообще: а не пора ли мне откупорить бутылку шикарного шоколадного стаута, найденного Голем накануне в хранилище воспоминаний носителя? Это мой мир, чёрт вас раздери, и тут я решаю, заслужила я выпить или нет! Всё, абзац, бухаю! Фс-с-с-сп! Блаженство. Звук открывающейся крышечки. Особенно когда ты, будучи мононоке, используешь вместо ключа собственные зубы – высший пилотаж! Я прихлебываю один или два раза и лениво замечаю: – Да иди уже, садись, чего мнёшься у порога? Зеф медлит, но всё же садится за второй барный стул: – Вкусно? – Да, очень, – я облизываю губы от пены, – Дала бы тебе попробовать, но ты ещё растёшь, сам знаешь. – Знаю… – паренёк что-то обдумывает, вертя ушами, и наконец выдаёт, – Позволь попросить у тебя прощения. – За что? – слегка удивляюсь я. – За… За того, кто причинил тебе боль. Что-что, говорите, хорошо помогает от опьянения? Сейчас допью бутылку – и пойду брать патент на своего ученика, вот увидите, он запросто обрушит рынки! Чего уж говорить про рынки – он уже обрушил моё хвалёное красноречие. – Зеф… Малыш, это… – мое неугомонное ботало с трудом поворачивается в отведенной нише, подбирая слова, – Это самое… необычное из всего, что мне приходилось слышать от… представителя твоего пола. Ты хоть понимаешь, о чём просишь? – Понимаю, – с серьёзным видом кивает трехкровка, – А вот тот, кто тебя обидел, явно нет. Он должен был извиниться. – Но он извинился. – Значит, это были не извинения, а формальность! – Ты же моё чудо, – тепло улыбаюсь фурру я, – Это невероятно мило с твоей стороны, правда. Я тронута… Слушай, а ты не мог бы сходить проведать Голем? Заодно поможешь ей выбрать место для автографа. – Да, запросто! – он спрыгивает на пол, и, уже исчезая в дверном проёме, оглядывается, – Над. – Да? – Этот идиот явно слепой, раз не видит, какая ты замечательная. Всё, нокаут. Край. Когда мой ученик уходит, я ставлю локти на столешницу и утыкаюсь головой в ладони. Не будет никаких слёз, я ведь рождена увечной. Странное воплощение внутренней силы, не находите? И при этом я всё равно тру сухие глаза без определённой цели, получая какой-то странный невидимый и неощутимый суррогат. На самом деле, именно поэтому я отослала Зефа прочь. Многие стыдятся своих слёз. Я же стыжусь, что когда наступает момент истины, не могу заплакать как самая обычная, нормальная женщина. К слову, вы тоже очень меня обяжете, если ненадолго уйдёте. Я хочу побыть одна.