Книга шрамов

На диком пляже нынче шумно и весело, так что я решаю, что готовить носителя к головной боли нужно заранее. – Над. – Да, беленький? Ко мне устремляются голубые глаза: – Ты же не будешь сильно выпивать, как в прошлый раз? – Не-не-не, – мотаю головой я, – Тогда просто был экстренный случай, сейчас мне нечего затапливать алкоголем. Обещаю дойти до Шпиля сама. – Хорошо, – он улыбается, и эта улыбка заставляет меня смириться с участием в этом празднике жизни. Впрочем, мне не даёт покоя мысль о том, кто же смог приручить вольнолюбивого шелки. – Ага! Вот и новые гости! – к нам навстречу выскакивает женщина-шелки, уже находящаяся в порядочном подпитии: её пятнистая шкура подвязана вместо юбки, – Заклинатели булукийского хвоща, о, сколько лун прошло с тех пор, когда я чуяла этот запах!.. Эй, Меррай, к тебе тут голая женщина со шрамом на бедре и – ты только представь! – белый фурр мужского пола. Ждал? Да шучу я, если даже случайно забрели, будьте нашими гостями!.. Меррай, отклейся уже от своей усладушки, поздоровайся с новоприбывшими! Как бишь вас? – Скажите, что Одиннадцать, – подсказываю я, и в голове оборотницы что-то проясняется: – Са-сама Одиннадцать? Меррай, а ну живо сюда!! – Мирео, я ведь говорил тебе, что мы с Над друзья, а ты не веришь своему единоутробному брату, – раздаётся из-за спин вышедших поглазеть на нас гостей знакомый мне голос, и виновник торжества выходит к нам с Зефом, ласково топорща усы, – Как здорово тебя видеть. Признателен, что ты откликнулась. – Поздравляю с нахождением твоей второй половинки, – тут же улыбаюсь я, протягивая руку, – Я прямо заинтрирована, кто она. И сработала ли твоя пресловутая красная шапочка, или же она выиграла твою шкуру, или… – …или это просто была любовь, – по песку скребёт что-то массивное, и рядом с Мерраем поднимается женский торс, на постоянной основе привязанный к телу змеи. – Ламия, – без обиняков присвистывает Зефир. – Мальчик-фурр, – столь же удивлённо и восторженно отвечает невеста Меррая, обращая лицо ко мне, – Я Льефр, очень приятно. – Одиннадцать, можно просто Над, – я бережно пожимаю перепончатую ладонь, увенчанную когтями, похожими на золотистые молодые месяцы. Цвет чешуи ламии напоминает оттенки песка, должно быть, обитает вблизи мелководий и там же охотится. Маленькие груди увиты водорослями, но под ними виднеются синие пятна ядовитых желёз. Льефр миловидна и смертоносна одновременно. Всё лучше, чем какая-нибудь сельская простушка, озабоченная лишь дойкой коров и лузганьем семечек. Впрочем, для таковой, подагаю, Меррай был бы слишком умён. – Прошу меня извинить, мы без подарка, – вежливо кланяюсь я, но с готовностью делаю пассы руками, – Но я могу создать всё, что попросите. – Кубок, – не моргая, просит меня Льефр, облизывая пухлые губы тонким раздвоенным язычком, – Самый прекрасный из всех, что сможешь измыслить. Меня настолько потрясает просьба, что я лихорадочно инкрустирую новорождённое изделие азуритом и ларимарами. И только потом замечаю улыбку Меррая, не умеющего держать лицо игрока в покер в отличие от своей суженой. – Так… – я беру готовый подарок, приподнимая бровь, и тут ламия, сверкнув улыбкой, сделавшей бы честь любой белой акуле, хлопает меня по плечу: – А теперь идём, я налью тебе в него нашего лучшего пальмового вина. Всё. Я уже её обожаю. В знак своего расположения Льефр смазывает мой кубок собственным ядом, чьи капли тут же застывают, словно причудливые кристаллы соли. Это меня не убьёт, разве что занемеет язык. Вкус очень даже, словно у медной монеты. Зефа берут в оборот молодые шелки, так что я могу не волноваться. – Удивительно, что Меррай пригласил меня на вашу свадьбу, – делюсь впечатлениями я, – Ведь мы с ним виделись всего раз. Говорили о любви, помнится. – Когда я доказала ему, что лучше меня не найти, он мигом тебя вспомнил, – ламия поправляет волосы, украшенные веточкой коралла, – Поскольку сам говорил, что взаимной любви не бывает, и обыкновенно кому-то приходится доказывать преимущества собственной кандидатуры. Любовь есть война… Ты согласна? – Ещё как, – я снова отпиваю из кубка, – Твоё здоровье. Празднование разворачивается в полную силу, слышен звон бокалов и хруст разрываемых и раскалываемых морепродуктов. Я перезагружаюсь и посылаю сообщение Голем, чтобы она подежурила у носителя, поскольку тут форсмажор. Она просит лобстера в качестве аванса и тут же отключается. – Над, а Над, нас приглашают спеть, – дёргает меня за запястье Зефир. Он немного шепелявит, поскольку занят тем, что мусолит во рту огромную устрицу. – А что за песня? – интересуюсь я, принимая от него аналогичное лакомство. – Про умного шелки, как мне сказали. – М-м, я не знаю такой. Но с удовольствием послушаю. Пойдём поближе. На пляже уже расчистили круг для танцующих, а приглашённые на тусовку гнорри вырыли себе уютные песочные валики, чтобы не пропустить зрелище. Мирео выходит в центр, держа в руке барабан из кожи морской свиньи, и, сверкнув чёрными, словно битум, зубами, запела: – Жил-был умный шелки, Был умнее всех! Сам собой был мелочь, Но дражайший мех Он хранить поклялся Пеною морской, И, язвя, смеялся На скале пустой. Раз на берег низкий Не ходить плясать, Значет, зверем чистым Можно умирать! Умный-умный шелки Спал и день, и ночь. На скале он грелся, Гнал тревоги прочь. Сам себе хозяин, Человеку – бой! Жизнь свою он чётко Видел пред собой. Раз следишь за шкурой – Плена избежишь! Даже если хмурый На скале лежишь! Но давно известно: Зверю есть ловец, И под звёздной гладью Встретил план конец! В тьме ночной бесстрастной Острый нож блеснул, И охотник разом Шкуру умыкнул! Шмякнулся на камень Новый человек, Застонал, не зная, Как жить новый век. А охотник просто Шкуру закатал Не взглянув на жертву Двинул на причал. Шелки вплавь за лодкой: «Слушай, человек! Как жить дальше? Гордость Попрана навек! Ты мне срезал шкуру – Я тебе служу? Обрету где дом свой? Чем я угожу? Посмотри хоть мельком: Будешь ли любить? Что тебе то тело? Дай мне убедить!» «Я торгую мехом, Шкуры я храню – Если нету денег, Я не отдаю. То, что взял по праву» – Отвечал делец, – «Если не отстанешь, Что ж, таков конец. Слушай, глупый шелки: Шкуру я продам – Может, за монеты, Может быть, за хлам. Что слезятся глазки? Или ыт решил Что Грааль из сказки Шкура, что носил? Умный-глупый шелки, Он рычал, молил, Днями и ночами За ловцом ходил. И однажды летом, В листвннной стране Дочка фавнов местных Шкуру в серебре Возжелала страстно… Что же за дары Запросил охотник? Два куска коры!» На этом куплете я выпучиваю глаза так, что уже и не полагаю когда-нибудь сомкнуть веки вновь. Да, шелки могут бросать свои шкуры на пляжах, и их могут пленить, но подобное всегда подавалось с редкостной серьёзностью, примерно как ритуальная потеря девственности, превращение невинного зверя в человека, живущего во благо чьих-то нужд. А здесь веселье… Ничего не понимаю. Дальше было ещё интереснее: дочка фавнов выслушала «горестную» историю шелки и, будучи хорошей девочкой, сказала: «Ну, раз я купила, теперь ты мой». После они прожили традиционные семь лет, семь месяцев и семь дней, и, разумеется, шкура воззвала к хозяину, а вместе с ней – и океан. Расставание было тяжёлым для неё, а он радовался окончанию плена. Ну вот, вроде всё как положено. На сцену выходит Меррай и легонько откашливается, показывая, что настала его очередь: – Много лет минуло, Океан молчал. Верно липла шкура, Бед тюлень не знал. Только вот однажды Плыл над ним корабль, Шелки же отважно Парус провожал. Вдруг копытец цокот… Палуба – марлин. Промельк шерсти, рокот – И умчался бриг. Сердце разрывая, Догонял корабль Пастью разгрызая Безразличный вал. Так среди матросов Переживших шторм Появилась притча О юнце чудном: Из глубин тащил их, На берег бросал, И, несчастный, тихо Он их вопрошал О своей любимой, Что не смог забыть, Хоть пленённый силой, Хоть и смог уплыть. Говорил, что глупый Был, и молодой, Трясся лишь за шкуру Слабый головой. Жизнь тоскливой стала, Океан – слеза… И не отыскалась Счастья полоса. Много лет минуло, Но порой твердят: Шелки и Фортуна Рядышком лежат. И порой, на пляже Чрез прибоя плеск Нам доносят чайки Дочки фавнов смех. Только после шквала аплодисментов я смогла кое-как, но всё же проморгаться. – Необычно, да? – увидев моё состояние, окликает меня Льефр. Я замечаю, что в её руках разместился букет из коралловых веточек, окружённых полусферой воды. Судя по всему, эта хрупкая конструкция держится благодаря магии невесты, что не может не радовать, потому что выглядит очень красиво. – Да, мне не случалось слышать такой песни, – признаюсь я, – И, полагаю, это произведение является скорее исключением из правил. – О, да. Мирео говорит, что в песне идёт речь про одного из их с Мерраем пра-пра-дядюшку, но я сейчас уже никто не знает наверняка, так ли это. – Не думаю, что это важно. Важно то, что несёт эта песня. Льефр снова кивает: – Как говорят у нас, в море, половина рыбы не плавает… Бросить тебе букетик, как начнём церемонию? – Не-не-не, – тут же отмахиваюсь я, – Предпочитаю свободные отношения… А где мой ученик, кстати? – Играет с молодыми гнорри. Наверное, ты знаешь, что всех покрытых чешуёй или кожей привлекает мех. – То, что перевоплотилось, или то, что не выросло, – хихикаю я, чувствуя, как моё расположение к ламии растёт прямо на глазах. Обычно я не выношу свадьбы, но тут как-то по-настоящему весело. Не вот это вот маниакальное «Моё сокровище, никому не отдам!», а нормальный ритуал. Обожаю вирт. – Зная, как ты любишь спиртное из рассказов очевидцев, – словно из-под песка появляется Меррай, – Вот. От нашей молодой семьи. Спасибо, что пришла. – Да ну… – я тупо пялюсь на его руки, держащие что-то похожее на душесосуд, наполненный мерцающей жидкостью тёмно-янтарного цвета. – Ликёр, настоенный на крыльях огнезлаток. – О-о-о… Ничего, если я потом, вусмерть бухая, поваляюсь у прибоя? – уточняю я. – Весь берег – твой холст, ещё, глядишь, несколько гостей подхватят… Как бишь его? – Флешмоб, – напоминаю нужное словцо я, мягко пробуя ногтем желеистую бутылку, – Это гораздо лучше букета невесты! Помнится, потом я методично напивалась, обжиралась щупальцами осьминогов и через утверждённые промежутки времени орала «горько!», а когда в моей голове прояснилось, свадьба уже собралась расходиться. – Пст, Над, – Мирео, не менее поддатая, чем я, показывает пальцем в сторону брата. Тот, как оказывается, собрал подле себя стайку детей и что-то им рассказывает. Зеф, сидящий рядом с ним, утомлённо зевает, показывая клыки и розовый язычок. – Наверное, нам пора, – говорю я, дотрагиваясь до плеча ученика, – Пока я ещё в состоянии дойти до Шпиля. – Не… Я… Ещё вопрос… – сопротивляется фурр, вяло отмахивась лапой от моей коленки, – Так главное – шкура? – Да. Если разрезать шкуру, оборотень не сможет снова вернуть звериный облик. – А, понял… Над, я не хочу… Хр-р… – Не хочет он, – мягко шепчу я, загребая ученика на закорки, – Ещё раз спасибо за приглашение, Меррай, Льефр. Желаю вам счастья. – Кали, на пару слов, – шелки встаёт и достаёт свою шкуру. Жена уже ждёт его у самой кромки волн: волосы лижут её змеиное тело, а в глазах плещется золотистое сияние, называемое в хорае счастьем. – Да? – реагирую я, не желая задерживать молодого супруга. – Он ведь совсем ещё ребёнок, – Меррай кивает на фурра, сопящего мне в ухо, – Да, он скоро вырастет, но… Не забывай рассказывать ему сказки. В них сокрыто волшебство и счастливый конец. А узнать жизнь он всегда успеет. – Ладно, договорились, – я не совсем согласна, но всё равно киваю ему, – Наделайте с Льефр малышей, а то кому ты будешь рассказывать свои классные истории? Он смущённо ерошит усы и тычется мне в нос, чтобы попрошаться. От него пахнет рыбой и водорослями, и немного жирным мехом, по мановению капли воды превращающимся в вещь гладкую, словно полированный опал. Домой я направляюсь по берегу, памятуя, что в прошлую пьянку-гулянку умудрилась навертеть с координатами, благо, тут недалеко, и всё, что слышит ученик, это шорох волн о песок. – М-м… Над? – Да, беленький? – также негромко отзываюсь я. – Я слышал, что вы говорили с Мерраем. – Вот как, – отзываюсь я, толком не понимая, к чему он клонит. – Сказки, они… нереалистичны, – протяжно зевает он, снова залипая. – Вот это мой мальчик, – не без гордости урчу я. – Но они же нужны для того, чтобы… мечтать? – Конечно. – Над. – А? – А что означает имя «Нэнси»? – вдруг спрашивает трёхкровка. – О… – я задумываюсь, – Кажется, «изящество» и «польза», а… Кто такая Нэнси?.. Зеф? Бесполезно. Мой искатель приключений уже сладко спит. А я… В голове раздаётся тишина. Нет, серьёзно, такое бывает, когда исчезает какой-то фоновый шум, который привычен настолько, что уже незаметен. Был – и нет. Я замедляю шаг, сосредоточенно хмурясь. Готова поклясться своей гривой мононоке, что это была трансляция от Вольфрам. Всё это время. Остаточный шум, будто я была её сейсмографом. А теперь воцарилась тишина. Как странно и как легко. Что сделала я? Что сделала она? Зефир сонно дёргается, скребя по моей лопатке полувтяжными когтями. Если он впервые поймал сигнал, а потом игнорировал его, возможно, каким-то образом смог отключить и меня? Если и так, он едва ли сам осознал это. Вот же маленький демон. Я улыбаюсь ему. Сколько способностей ещё сокрыто в этом стремительно растущем теле? Как знать… Утечка. Всё это время в сознании сифонила утечка, и тут «буль!» – закончилась. Измельчая материал для будущих экзоскелетов меха-тварей, Вольфрам ругала себя на чём свет стоит, вертясь на месте с таким видом, будто трансляция повисла где-то оборванной нитью, и ничего не стоит отыскать её, дёрнув посильнее. Конечно же, никакого материального воплощения не отыскалось, и женщина, заскрипев зубами от ярости, пнула наскоро сколоченный деревянный ящик с инструментами. Боль бы вернула её к реальности, но не с ногами, сделанными из металла и композитов. Чёрта с два. С другой стороны, даже если сигнал продолжал идти, разве кто-нибудь обнаружил её логово? Догадался о её плане, попробовал остановить? Нет, нет и нет. А значит, пока всё идёт как по маслу. Машинному, ха-ха. «Хозяйка, всё хорошо?» Наконец-то научился худо-бедно говорить, а не рычать. – Всё хорошо, Сак. Принёс ещё материалов? Монстр кивнул тяжёлой головой, вываливая на пол мешок. Кирки, лопаты – во сне шахтёра побывал, что ли? Всё экзотичнее и экзотичнее, как бы завтра куски самолёта не притащил. Впрочем, это было бы отлично, конструкцию самолётов значительно облегчают. Мечты, мечты. В них нет никакого смысла. До тех пор, пока не делаешь шаги навстречу, не сбывается ни одна мечта. А, сбывшись, мечтой она уже быть перестаёт. Из неё вылупляется реальность. Вооружившись отвёрткой и наплевав на отсутствие сигнала, Вольфрам легонько стукнула по колбе. Зародыш меха-твари конвульсивно дёрнулся. Скоро, очень скоро в этом бедламе появится реальность Вольфрам, и эти странные низкие небеса содрогнутся в удивлении, а затем – в агонии.