Книга шрамов

Мне кажется, что Зефова скрипка недвусмысленно сообщает мне, что она ждёт не дождётся смерти. Она играет нечто, похожее на долгое мучительное умирание, воплощённое в музыкальной форме. – Зефир, ну всё! – мои нервы капитулируют окончательно, и я прерываю череду фальшивых нот, прерывая собственные размышления о ситуации на личном фронте, – Что такое, что стряслось, зачем ты так с инструментом? – Меня задолбала эта долбанная скрипка!.. И да, я знаю, что в этой фразе два однокоренных слова!! Иногда он соображает быстрее, чем я могу открыть рот. Впечатляюще. – Но ведь у тебя же хорошо выходит, – не могу не заметить я, бережно изымая у него скрипку и смычок. – Недостаточно! Я слышу, но не могу сочинять сам! – Но ведь насильно из себя не… – А сейчас ты скажешь, что надо подождать?! – белое воплощение всех прелестей подросткового возраста хлещет себя хвостом по бокам, и я невольно делаю шаг назад. А потом ко мне во всей полноте спектра прибегает чувство, что я вот-вот потерплю провал в качестве наставника. Обычно я просто теряюсь при виде грубости, которое проявляют по отношению ко мне. Однако я бы не сказала, что сейчас это грубость была намеренной. Значит, нужен глубокий вдо-о-о-о-ох… – Есть куда сложить скрипку? – в лоб спрашиваю я. – А… Ну… – теряется Зеф, – Да, конечно, а… – Складывай, бери с собой и пойдём. – Куда? – Увидишь, – не церемонюсь с учеником я, делая непроницаемое для толкований лицо, круто разворачиваясь на пятках. – Скрипку брать обязательно? – ещё пытается получить хоть какие-то вводные трёхкровка. – Непременно. – А куда мы идём? – снова переспрашивает он. – В место, где мы её разгромим, – торжественно отвечаю я. – Мою скрипку?! – Ну не мою же, – я бережно закрываю портал, приведший нас в тропический лиман. Погода отличная, на небе разбросаны крохотные пушистые облачка, ветер несёт запахи Сумеречного моря – не знаю, как скрипка, но я бы ни малейшим образом не возражала, если бы меня хоронили в столь роскошных условиях. Правда, у меня совершенно другие планы – и насчёт собственного заявления, и насчёт музыкального инструмента моего ученика. – Кали, я даже не знаю… – фурр нерешительно дотрагивается до футляра, висящего у левого бока, – Мне ведь её папа подарил. – Если он твой отец, он должен понять. Тебе нравилось – а потом ты передумал. Наваждение, понимаешь? – я машу рукой, будто изображаю бабочку, – На тебя ведь никто не сердился из-за из изгрызенных погремушек, с которыми ты играл в первые месяцы жизни. – И ещё маме нравится, когда я играю… – Ну нет, что-то ты очень уж легко сдаёшься, – песок под моими ногами перестаёт пружинить – мы отошли от линии прилива и теперь направляемся в глубь материка, – Мало ли что кому нравится. Если ты принял решение, которое кажется тебе правильным – остальные могут быть биться в судорогах и с пеной у рта, если того пожелают, это не им приходится пиликать по несколько часов к ряду и нервничать, если долго не выходит то, что надо. Или я не права? – Права, наверное… Но Кали, я даже не обду… –Т-с-с-с-с! – прерываю его покаянную речь я, прищуриваясь. – Что такое? – ученик сразу вздёргивает уши. – Не, нормально. Показалось, – я опускаю руку и криво усмехаюсь. – Скажи, какой звук здесь будет означать опасность. – Колокольчик. – А… – Ну знаешь, – я жестом показываю полукруг на шее, – Звук бубенчика, который обычно надевают на домашних кошечек. Такая круглая металлическая штуковина с гремящей бусиной внутри. – Над, это не смешно, – чуть обиженно хмурится он. – Вообще ни капли. Ведь если мы услышим этот звук – придётся спасаться… Смотри-ка, мы почти дошли, – я указываю чуть поодаль, в место, над которым наклоняются задумчивые мангры, – Зацени эту скалу. – Ты имела в виду вот этот серый булыжник? – Ага, – удовлетворенно киваю я, – Представь себе, как будет круто размахать твою скрипку об это каменное образование. Форма идеальна! Не будь я знатоком, решила бы, что этот камень установлен тут специально, для быстрой и жестокой смерти любых музыкальных инструментов из дерева, а? – Не понимаю, зачем мы сюда волоклись. Можно было бы разгрохать и дома. – Ты, конечно, имел в виду мой дом? – поднимаю бровь я. – Ну… – Не-не-не, там никак. Ничего бы не вышло, – я поднимаю указательный палец вверх с такой решимостью, словно вознамерилась проткнуть небеса своим заострённым ногтем, – Надо с глаз долой – из сердца вон. Ещё не хватало, чтобы ты вырыл на пустыре могилку и носил туда цветочки, брр! А то бы и вовсе эксгумировал обломки и периодически плакал над ними. – Ладно, всё, я понял! Подальше так подаль… – фурр зависает на середине фразы и заметно напрягается, – Кали... – Что такое? – Стало тихо, – практически шепчет мой ученик. Его уши поворачиваются к морю. И именно сейчас, безо всякого предупреждения, но нас обрушивается чёрно-белая волна из перепуганных и от этого громко пищащих береговичков. Они эвакуируются из зоны своего обитания так поспешно, что, по ходу, даже забывают о том, что птицы их вида могут не только неплохо бегать, но и летать. Поедатели мелких улиток и мидий прячутся в манговую чащу, а мои уши улавливают нарастающий звук колокольчика. Из воды со стремительностью ракеты вылетает серебристое чудище с несчётным количеством зубов и пресловутым бубенчиком на шее. Уже не один дурак сильно пожалел о том, что счёл этот живой танк слишком массивным, и, как следствие, не приспособленным для погони. – За мной! – стремительно разворачиваюсь к ученику я, и мы стартуем с места, едва хищная тварь опускает массивную рыбью голову. Мы шустро пробираемся через заросли. Ветки лиан нещадно наказывает нас за поспешность, обвиваясь вокруг ног и рук и хлеща по груди и лицу. Даже преследователь движется методичными скачками, извиваясь всей мощью рыбьего тела. Благо, память у него недостаточно хороша. Например, он с немалой долей удивления врезается в скалу и явно недоумевает, как это мы смогли протиснуться в расщелину между громадными камнями. Изнутри пещера расширяется. – Живо от входа! – я цапаю молодого фурра за шкирку, и очень вовремя, ведь следом за нами просовывается призывно шарящая в поисках добычи когтистая перепончатая лапа. Наше убежище играет с эхом бешено звенящего бубенчика. – Кали, сделай что-нибудь! – Зеф вцепляется в мою руку, – Выстрели в него! – Калибра моего пистолета недостаточно, чтобы пробить его чешую, даже если я буду стрелять в упор. Пуля срикошетит, отскочит от стены, и тогда почти наверняка пострадает кто-то из нас. – Что… что это за зверь?! – Валларго. Земноводный гигантский сом… Вот же разошёлся! – восклицаю я, когда веслообразный хвост начинает долбить по входу. При этом само исчадие чужого разума молчит, хотя явно видно, что оно раззадорено новым аттракционом и не собирается уступать. Слышны только удары и звякающий в такт колокольчик. Лапа снова просовывается внутрь и скребёт пол, оставляя глубокие царапины. А потом зверь уходит, его тень исчезает, и в зазор снова попадает рассеянный солнечный свет. – Ушёл? – Зеф делает шаг вперёд, и Валларго в два скачка возвращается на исходную позицию. Снова шарит в каменной коробке, на этот раз попеременно двумя лапами. И снова отступает. – Он не уйдёт, пока не найдёт способ вытащить нас, – хоть и поздно, но отвечаю я, – Залёг где-то неподалеку и выжидает. – Подождём, пока ему надоест? – Видимо, мне не случалось рассказывать тебе о терпеливости сомов. Скажу лишь то, что они могут лежать в засаде абсолютно неподвижно, от нескольких часов до нескольких дней, если понадобится. – Вот же… – Зеф ожесточённо скребет лапой ухо, – Погоди, Кали. Он ведь рыба. С жабрами и всеми делами, так? – Да, разумеется. – Значит, ему нужно возвращаться в море. Иначе он не сможет дышать. Жаберные крышки пересохнут, и… А, погоди, так ты говорила, что он вроде как земноводное… Тогда… Нет, ему нужна вода, непременно… Что он там делает, неужели копает? – Думаю, да. Но скалу ему не прорыть. Зефир осторожно садится на колени, прижимаясь к самой стене: – Я его вижу. Он шагах в пяти, и… Ложится в грязь. О, нет, только не говори мне, что… – Что мы на тропическом острове и здесь повышенная влажность? И что он может выкопать для себя целый полигон уютных ям? – озвучиваю всю прелесть сложившейся ситуации я, несмотря на протестующе раздутые ноздри собеседника. – Надо придумать что-то другое, – мой ученик оглядывается, и вдруг видит, что помимо нас в пещере затаилась порядка десяти береговичков. Приноровившись, фурр хватает одного. Птица негодующе пищит и вертится. – Ты же не собираешься принести в жертву ни в чём не повинное создание? – Но ведь ситуация… – сразу же теряется трёхкровка, отодвигая пальцы от маленького клювика. – Она спряталась здесь точно так же, как и мы. Представь, если бы тебя самого выпихнули из укрытия только потому, что ты меньше и слабее. Зефир переводит взгляд на пернатое и отпускает свою наживку. Птичка ерошится, негодующие пища. И тряхнув ногой, внезапно разворачивается к выходу. – Стой! Ты чего удума… Кали, она… Береговичок благополучно выходит из расщелины; оставшиеся сородичи увязываются следом. Зеф отводит от меня взгляд и снова жмётся к стене, сверяясь с проходом: Валларго возлежит на прежнем месте и не обращает на птиц никакого внимания. – Но как же… – только и может всплеснуть руками мой ученик. – Кажется, имела место быть дискриминация по объёму тела и количеству мяса для обеда, – только и могу повести плечами я. – Идея! – вскрикивает вдруг фурр, но понижает волос на пару тонов, едва до него доносится заинтересованное звяканье колокольчика, – Твоя меркаба! – Нет, – качаю головой, – Слишком мало пространства. Откроется очень маленький портал, в который влезешь только ты. Однако, учитывая, что я несу за тебя ответственность и все дела… – Ну уж нет! Я тебя не брошу!.. А чисто теоретически, если бы ты осталась… – Полагаю, я бы перезагрузилась сюда на следующую ночь. И на следующую. И так далее, – я закуриваю, глядя, как ударяются об потолок снежинки, – В общем, это было бы очень скучно, не говоря уже о том, что чертовски долго… Не понимаю, как тут не помирала от безделья хозяйка нашей рыбки. – Так у него есть хозяйка?! Что же ты раньше… – Боюсь, что больше её нет. Что, тебя удивляет, что Валларго был чьим-то питомцем? Сам подумай, ну кто ещё, будучи в здравом уме, смог бы повесить на шею эдакой махины бубенчик? – А… Ну… Я об этом как-то… Слушай, Кали, а если ты станешь мононоке и прикончишь его? – А что если ты не будешь въезжать в рай на моём горбу? – негодующе давлюсь холодным дымом я, – И вообще, я не желаю убивать. – Мгм… – невнятно бурчит фурр, задумчиво скрещивая руки на груди. Потом снова устраивается на своём наблюдательном посту. Топает лапой. Рыбья голова по ту сторону свободы моментально поднимается. – Вибрации, – шевеля ухом, сообщает мне Зеф, – Он реагирует на шум, который мы производим. Потом определяет, стоит ли охотиться, задолго до того, как видит животное. – Так, и? – подбадриваю я его к дальнейшим измышлениям, туша глясару о свод пещерки. – Это явление уже кто-то открыл, да? – скептическим тоном вопрошает меня ученик. – К сожалению, да. И уши, и челюсти являются продуктом эволюции жабр, поэтому можно слышать и так, и так. – Кстати, с приложенной к земле головой я это не ас... Асци... – Ассоциировал? – Да. Вечно забываю это слово... Хм... – Вот если бы можно было сбить его с толку чем-то… Ну знаешь, как некоторые виды бабочек испускают ультразвук, чтобы запутать охотящихся на них летучих мышей… – О-о… О! У нас же есть скрипка! Если я буду играть он наверняка… Ура, мы спасены!! Я незаметно возвожу очи горе. Понадобилось всего-ничего недомолвок и подсказок. – Так, – останавливаю ученика я, едва он достаёт инструмент из чехла, – Ты рискуешь сверх меры. Так что я всё же предложу открыть портал, чтобы ты мог спастись. – Вот ещё!!– он несколько грубовато сбрасывает мою руку с плеча, – Пришли сюда вместе – вместе и уйдём! Да и играть ты не умеешь. – Чего не умею, того не умею, – непринуждённо ухмыляюсь я, – Уже решил, что будешь играть? – Начну с азов, а там поглядим, – фурр пристраивает инструмент между плечом и щекой и начинает играть. Колокольчик снаружи отвечает коротеньким "Звяньк!" и больше не издаёт ни звука. – Я его отвлеку, ты убежишь и сделаешь портал, где посвободнее. – Договорились, – с радостью даю ученику возможность определить роли я. Зефир осторожно высовывается из пещеры. Валларго сразу же встаёт, и, вытянув усатую морду, делает пару заинтересованных шагов вперёд. Резкая нота – и зверь останавливается с поднятой лапой. Фурр сглатывает, пятясь; голова с круглыми рыбьими глазищами поворачивается за ним. В моём поле зрения оказывается лихорадочно вспушенный пушистый хвост. Смычок срывается, и Валларго сразу же возмущённо напрягается. Зеф зажмуривается, продолжая играть по памяти. Его нос покрывается испариной. На что он такое подписался?! Бубенчик бренчит совсем рядом. Остаётся только открыть глаза… Сом стоит прямо стоит прямо перед ним, глядя на трёхкровку с высоты двух с половиной метров в холке. Вытягивает голову, медленно устремляя её вниз. Край округлой челюсти отыскивает нагретое дерево скрипки и… замирает на нём. Зеф нерешительно отступает – хищник движется за ним. Так, вертясь и крутясь, они отходят от пещеры. Я выбираю снаружи, для верности превращаюсь в капуцина, но Валларго вы уже не обращает на меня абсолютно никакого внимания. Зеф играет всё смелее и смелее, и зверь зачарованно идёт за ним, словно пресловутый единорог, ведомый невинной девой. Переступая через витые корни мангров, странная парочка берёт курс на берег. Мелодия достигает крещендо. Я прежде не слышала такого произведения. Ноты дрожат, но, увы, песне суждено закончиться. Когда это происходит, Валларго отстраняется. Но нападать он уже передумал. Вместо этого сом неловко тычется носом в ладонь фурра. Ответвление лей-линий тут же образует подобия связи. Зрачки голубых глаз расширяются. «Валли, ко мне, ко мне, мальчик!.. Вот ты где, негодник, поймала свою рыбку! Я выучила кое-что новое, послушаешь?» Образ. Девочка, зверёк и фортепиано. Розовые подушечки лап внимательно проводят по мелким шрамикам на рыбьей морде. Память воскресает из небытия, и под ногами нащупывается что-то плотное и тёмное, ещё не потерявшее очарование полировки. – Прости, я не хотел наступать, – почти что шепчет фурр, отходя от останков прекрасного инструмента. Валларго не возмущается. Он мягко смахивает песок и ложится рядом с ненужной более крышкой, бережно перемещая по ней свою неприкаянную голову. – Да, я понимаю, это грустно, – я принимаю человеческий облик рядом с учеником, который и не пытается скрыть набежавшие слёзы. – Прошло столько времени… Но он помнит свою хозяйку и то, как она играла… С ним и для него… – трёхкровка иначе глядит на свернувшегося клубком земноводного монстра, переставшего быть нашей проблемой, – С ним ведь всё будет хорошо? – Думаю, да. Он просто… Вспоминает былое… Идём. Теперь мы можем сходить к той скале. Валларго исторгает из своей груди могучий вдох, его веслообразный хвост изменяет положение, словно пытаясь соорудить округлую гробницу для мощей фортепиано. Будет лучше, если мы не будем мешать. – Что ж, – стараюсь приободрить ученика я, меняя тон голоса, – Мы наконец пришли. – А… Да. – Самое время приказать твоей скрипке долго жить. Уверяю тебя, руины запоминаются ярче, чем города! – Но Кали… – Чего, уже успел разнюниться? Ох, низкие небеса, дай-ка сюда, я сама с ней расправлюсь! – я беру инструмент за гриф, размахиваясь, и… –СТОЙ!!! – Что ещё? На морде моего ученика замирает просветление. Он бессвязно шевелит губами, а затем поднимает на меня глаза: – Я играл… – Ну немудрено, ты ведь долго этому учился. – Нет! Нет, Над, я играл сам, сам сочинил то, что исполнил для Валларго! Это была не импровизация, это было… моё! Я наконец-то смог создать что-то своё! Понимаешь?! – Ох, Зеф, – я опускаю скрипку и уже собираюсь сказать что-то мудрое и жизнеутверждающеее, как ситуация встаёт с ног на голову безо всякого предупреждения. Ученик бросается ко мне на шею и заключает в крепкие объятья. Расстояние между нашими телами моментально становится равно нулю: – Спасибо! Спасибо тебе огромное! Я больше никогда не скажу, что хочу бросить! Мне нравится играть, я могу сочинять! Если бы ты её разбила, я не знаю, как бы пережил… – Но я вовсе не собиралась ничего разбивать, – (чёрт возьми, он горячий как печка). – Что?! Так ты всё подстроила?! – он отстраняется, но не успеваю я выпрямиться, как фурр снова возвращается в исходное положение медали на моей шее: – Пусть так! Ты сделала правильно! Ты самый лучший наставник на свете! – Да ладно тебе… – мои лихорадочно скрещенные руки наконец соглашаются сделать хоть что-нибудь и неловко похлопывают пушистые лопатки. – А?.. А, Извини, что так бросился, – он шустро отстраняется, поводя усами. – Извини, что как-то… не так реагирую, – я приглаживаю волосы. Нервно улыбаюсь, – В любом случае, я очень рада, что ты усвоил урок. У каждого в жизни бывают моменты, когда кажется, что талант предал и вообще, легче взять и бросить. – Однако потом может стать только хуже, ага? – Ага, – я возвращаю скрипку владельцу, – Береги её. Вероятно, со временем у тебя появится другой инструмент, но этот… хранит воспоминания. – Спасибо, – фурр с нежностью касается изгиба корпуса щекой, – Я это запомню. – Ну что? – меркаба отделяется от переплетения моих вен, – Может быть, пойдём домой? – Да, конечно… Кали, погоди! – Что такое? – останавливаю танец звезды Давида на полуобороте я. – Можешь дать мне координаты этого места? – Зачем? – Я думаю, – фурр оборачивается на звук бубенчика, – Здесь кому-то не помешает компания. Я поднимаю брови от неожиданности, но потом, усмехнувшись, ерошу мех фурра на загривке: – Ты молодец. Я уверена, гигантский рыбный наггетс это оценит… Только ему вроде не больно-то нравится, когда кто-то фальшивит. – Значит, – округлые уши становятся торчком, а глаза ловят отблески солнца, – я буду над собой работать. – Я ни сколько в этом не сомневаюсь, – киваю детёнышу циветты я, – А пока пошли домой. Моё время в вирте уже заканчивается.