Книга шрамов

Два выстрела разрывают тишину леса, впитываясь в пористую, насыщенную водой и мхом кору старых деревьев. Басовитый визг кабана прерывается, когда две выпущенные мною пули достигают маленького озлобленного мозга. Туша под двести кило тяжело падает перед моим учеником. – Кали, я… Я в два шага отказываюсь рядом, и, ни секунды не раздумывая, отвешиваю Зефиру затрещину такой силы, что он едва не валится с ног: – Какого чёрта ты творишь?! Когда голубые глаза снова становятся способны подняться к моему лицу, в них плещется безграничная детская обида. Фурр совершает какое-то странное ломаное движение, видимо, борясь с искушением отыскать какую-нибудь палку и в отместку пропороть мне живот. Звериный стон выражает печальное бешенство непонятого ребёнка. Объяснения перемежаются озлобленными слезами, вытираемыми яростными движениями кулаков, но мне они ни к чему, я уже догадалась. Полагаю, надо объяснить вам. Что ж, Зеф в любом случае собрался орать долго, так что... Что-то пошло не так. Смешались несовместимые вещества. То ли рассказы о дримерах, то ли пресловутая подростковая любовь (вариант с попыткой впечатлить меня я отсеяла как несущественный по сравнению с двумя вышеизложенными) толкнули моего ученика пойти в лес, выследить здоровенного секача и схватиться с тварью один на один – такое безрассудство не допускали даже среди рабов, подготовленных к битвам в Колизее. Вообще. Никакого. Оружия. Хоть бы вилку взял, чёрт возьми! Показал бы, что хоть один сектор башки да варит! Но нет… И вот не надо, прямо сейчас я ни малейшим образом не стыжусь акта насилия со своей стороны. Циветты – охотники, с точки зрения своей животной сущности, он уже взрослый и самостоятельный добытчик, а значит, я не обязана объяснять ему, когда охота становится смертельно опасной! – Довольно, – я создаю носовой платок и протягиваю лоскут ученику, но тот отпихивает мою руку: – За что?! – А ты догадайся! – Снизойди уж! – влёт огрызается его оскорблённое достоинство. – Да легко! – я скрещиваю руки на груди, вставая одной ногой на лопатку переросшего все приличия источника ветчины, – Окутанный радужным ореолом то ли рыцарства, то ли воинской доблести, один недальновидный трёхкровка перестал слушать свой разум и пошёл охотиться на смертельно опасного хряка! – Я бы одолел его! – Видимо, твоё впечатывание в дерево было уловкой, и я всё не так поняла. Зеф упрямо, по-ослиному, отгибает уши. – Ты вообще спросил её, нужна ли ей такая жертва? Прекрасным дамам можно преподносить головы драконов, но куда, скажи на милость, их девать? В вазочку ставить? – Я хотел быть смелым! – Смелость и безрассудство – разные вещи. Если не веришь – я принесу словарь. – Это унизительно, ты говоришь со мной так, словно ты моя мать. – Я – твой наставник, а значит, я врио твоей матери. Крыть ничем. Он потирает щёку и чуть погодя произносит: – Ненавижу тебя. Ну вот. Эти два слова, наконец, вылетели. – Что ж, будь по-твоему, – пожимаю плечами я. Фурр, поняв, что произошло, растерянно моргает: – Над, я не то имел в виду… – Лилой не съесть такую громадину, – тем временем констатирую я, оглядывая тушу. – Над, изв… Куда ты? Я накачиваю левую руку силой мононоке и поднимаю секача себе на плечо: – В Волчью Шкуру. Это лучшее место для того, чтобы похвастаться охотничьим трофеем… Останешься здесь, или пойдёшь со мной? Фурр с усилием волочится за мной, источая вину в радиусе пяти метров. Он не понимает, что я врезала ему только потому, что волновалась сверх всякой меры. Это на редкость удачное совпадение, что я оказалась в нужное время в нужном месте! Не приди я вовремя, и… Выходя из портала, я мучительно зажмуриваюсь, отгоняя видение форменного Апокалипсиса. – Тяжело? – очень тихо спрашивает меня Зеф. Вместо ответа я загоняю очередную порцию тёмного огня в протестующее плечо, и мои заострившиеся когти поудобнее обхватывают поросший щетиной загривок. – Уважаемые дамы и господа! – привлекая внимание завсегдатаев кабака, я вваливаюсь через чёрный ход, – Сегодня мой ученик совершил поступок редкостной степени сумасбродства – раздразнил вот этого ныне почившего с миром кабана, поставив перед собой цель изловить рекордный запас мяса. Дримеры отрывается от своих кружек. Наступает выдающая тишина, которую при желании можно резать, как порцию брауни. – Не без ложной скромности скажу, что я подоспела как раз вовремя и принесла юному охотнику удачу, – я сбрасываю зверюгу на пол. Из могучих челюстей вываливается мясистый розовый язык. – О-о-о, – многие приподнимаются на стульях, оценивая габариты кабана. – Однако, если бы мой ученик не выманил это чудище, не было бы и моего удачного появления, и, конечно, этого прекрасного мяса перед вами. Так что, – я вытаскиваю 14 крип и даю их подошедшему официанту, – Выпьем же – и нажрёмся – за непреходящую удачу для младых когтей! – Ура!! – Господа, гриль нагревается, строимся в очередь выбираем себе куски, – берёт на себя инициативу официант, – Вечер барбекю объявляется открытым!! Зеф недоумённо смотрит на меня и хочет что-то сказать, но тут на него начинают сыпаться комментарии старших товарищей: – Ну ты чума, малой! – Совсем чокнутый, с эдакой свиньёй тягаться! – Зачёт, мелкий! – Пойдем-ка попробуем, что ты там отловил! Я отхожу чуть в сторону, ожидая, пока поток комплиментов и пожеланий иссякнет. Гриль уже выпускает пару порций стейка, когда Зеф неловко касается моего сгиба локтя: – Я хотел извиниться. – Вероятно, я тоже должна, – говорю я, направляясь к выходу. – Буду ждать, – говорит мне вслед фурра-кошка. – Я скоро, Акуни, – отвечаю подруге я. – Это та самая Акуни? – уточняет Зефир. – Да, после гибели ментального тела она переродилась в Отпечаток, и мы с ней всё ещё подруги… Сразу скажу, что я маханула по тебе только потому, что я волновалась. – Мне так жаль… –… поэтому, извиняться не намерена. – Но тогда за… – За то, что я сделаю это, – я открываю портал домой, – Заходи. – А ты… – А я останусь здесь. А ты – под домашним арестом, молодой человек. Он начинает рыться в карманах штанов. – О, нет, я не буду брать твои карточки перехода. Я надеюсь, что ты примешь и осознаешь наказание как взрослая личность, способная отвечать за свои поступки. – Кали, прости, я не хотел. Я без экивоков указываю ему на проход. И молчу, пока портал не закрывается. А потом отдаюсь на милость мук совести. Конечно, я стараюсь по возможности держаться: первый вздох категории «Кажется, я налажала» я издаю уже лёжа на массажном столе. – Что такое? Неужели я сделала больно? – сразу же окликает меня Акуни. – О, нет-нет, ты делаешь всё просто отлично, я думаю о… – Об ученике? – Угу, – я бессильно утыкаюсь лицом в отверстие для аналогичной части тела, – Видишь ли, кажется, это первый раз, когда его по-настоящему наказала. С неделю назад наказала, но в итоге вытащила полулять. А сейчас… он был таким грустным… И между тем он повел себя как последний дебил, выйдя охотиться на того огромного свинуха! – Ай! – Акуни тут же убирает руки от моей спины, – Кали, грива мононоке! – Твою ж..! Извини, – я убираю излишки негативной энергии, – Я не нарочно. Просто… – Мама! Мама, гляди, что мы нашли! – Это опоссум, совсем маленький! – Можно его оставить? Можно? – Можно?! Со своего ракурса я могу видеть только четыре пары детских лапок. Дочки Акуни: Незабудка, вылитая мать с её голубым окрасом шерсти, рыжеватая Листвянка, Рябка макрелевого окраса и светлая Пшеничка. – Девочки, я немного занята. – А, это Кали? – Кали, привет! Умножьте все приветствия на четыре, а то мне влом это описывать... Так-то лучше, спасибо. – Так что, мама, как же опоссум? – Он крохотный и без нас ему не выжить! Ты только погляди на его розовый носик! – Что ж, – по голосу моей подруги, получившей внешность кошки породы нибелунг, не похоже, чтобы с ней легко прокатывал умильный шантаж, – Попробуйте поискать его маму. Если не найдёте, то ладно, так уж и быть, оставим у себя, но при условии, что вы будете о нём заботиться. – Идёт! Когда топот стихает, я снова обращаюсь к подруге: – Ты стала отличной матерью. – Да ладно. Делаю как умею. – Нет, правда, они тебя обожают, это сразу видно… А где Отголосок и Буранчик? – С папой, на вылазке. – О… Класс… С ума сойти, ты управляешь с шестью детьми – и при этом ещё умудряешься работать. – На определённом этапе и при определённом количестве дети могут сами следить друг за другом… Ну или фишка в том, что я – Отпечаток, вдруг у нас есть какие-то ранее неизученный талант родительства, как знать. Я понимаю, что это шутка, но всплеск воспоминаний приводит к тому, что некоторое время мы молчим. – Ты… никогда не жалела о ментальном теле, что потеряла в Битве за Целостность? – Честно говоря, не особо, – Акуни принимается разминать мои лопатки. – А о носителе? – продолжаю допытываться я. – Думаю, она в порядке. Ходит на нелюбимую работу и копит деньги на квартиру: на такую маленькую городскую коробку хрен знает на каком этаже, тебе ли не знать прелестей хорая… Жаль, конечно, что исчезла связь между нами. Было бы здорово, если бы она имела новое тело, такое, о котором всегда мечтала, в котором теперь живу и здравствую я… И… Думаю, ей бы понравилась моя… Наша семья. Это вечная путаница Отпечатков: невозможность определить, на каких этапах они ещё составляют единое целое, а на каких – уже действуют автономно от носителя. Я не вмешиваюсь в чужой поиск, предпочитая просто смотреть в пол, на отблеск пушистого, старательно шевелящегося от раздумий хвоста. – Я сегодня билась за то, чтобы последнее слово осталось за мной, и сказала ученику, что я – врио его матери. Не надо было этого говорить. – Но ты ведь его наставник, это не такая уж и неправда, – резонно замечает Акуни, – Голову влево, пожалуйста… Отлично. – Какая из меня мать? Нет, ну правда. Всыпала ему нехилый пендель сегодня за этого кабана. – А я иногда шлёпаю своих, если сильно напроказили. Ну и что с того, не мать я после этого? – Да как она вообще должна выглядеть, эта самая мифическая мать? – выпаливаю я, ощущая на губах привкус этой пресловутой загадки тысячелетий. Мягкие кошачьи лапы убираются с моей спины, и Акуни, наклоняясь, заглядывает под стол так, что я вижу её янтарные глаза с зеленоватыми крапинками: – Привет. Я – мать шестерых детей, и выгляжу вот так. – Надо же, – фыркаю от шутки я, – Именно так я тебя себе и представляла!.. Но перед учеником мне всё ещё стыдно. – Всё проходит, и это пройдёт, – напоминает мне подруга мудрость царя Соломона, чертя две автотрассы на моём протестующе щёлкающем позвоночнике. – Я всегда была против физического насилия. – Кали. Каждый из нас, оказываясь однажды с ребёнком на руках, делает как умеет. Плевать на советы и пособия, когда вызов бросает сама жизнь. Я уверена, однажды он поймёт, что ты хотела как лучше… И вообще, ты не видела, как его воспитывала Дюна. Я молча прикидываю спектр событий прошлого, и понимаю, что с учетом зверообразной природы фурр, Зефиру могло влетать от матери такими способами, за которыми человеческую мать уже засадили бы за жестокое обращение с ребёнком. Фурры кусаются, пинаются, треплют друг друга за загривки и иногда играют в «раздави молодого», наваливаясь на него всей тяжестью, чтобы прекратить произвол и анархию со стороны подрастающего поколения. Зефир не забыл своего воспитания. Просто он не ожидал удара от меня. Это было не столько больно, сколько обидно… – Так не годится. Ты снова напряглась. Если ты дальше будешь предаваться своим грустным мыслям, мне ни в жизнь не размассировать эти стальные канаты. – Прости, – я долго и шумно выдыхаю, пытаясь продемонстрировать высочайший уровень моих стараний во благо чужого труда. – Дорогая, я дома! Мальчики принесли тебе трёх куропаток… А, ты не одна? Доброго времени суток, простите, что отвлёк. – Доброго времени суток, Лики, – бурчу я, не отрывая лица от обитого кожзаменителем овала, – Всё в порядке, я всё равно скоро ухожу. Акуни надолго отходит от меня, чтобы поцеловать мужа и восхититься охотничьими трофеями двух погодок, которые похожи на уменьшенные копии отца без единой примеси материнской звериной породы. Пока они там воркуют, я чувствую себя бесконечно одинокой: примерно как планета без собственной звезды, замёрзшая снаружи, но горящая трепетным огнём изнутри, одна в холодном и равнодушном к её страданиям космосе… Какого чёрта я сейчас размусолилась? А ну подобрать все сопли обратно, вот ещё новости! – Ну что, продолжим? – Акуни возвращается к столу, но я поднимаюсь раньше, чем она откупоривает бутыль с массажным маслом: – Спасибо, на сегодня достаточно, подруга. – Я сделала или сказала что-то не то? – Нет-нет, – успокаивающее помахиваю рукой я, – Всё идеально, правда. Просто, думаю, мне нужно было идти к тебе, а к Шамкат. – Как хорошо, что ты это сказала, а то, признаться, мне было страшновато советовать. – «Страшновато?» – недоумённо вздёргиваю правую бровь я. – Я не это имела в виду… А… Я фыркаю: – Вроде поняла. Ничего, ты сделала всё, что было в твоих силах. И… как-нибудь ещё поговорим на эту… детскую тему. – Только едва ли она будет посвящена твоему ученику. Похоже, скоро он вырастет окончательно. – А как же твои? – я непроизвольно указываю на дверной проём, вспомнив её дочерей. – Мои девочки растут медленнее, а твой Зеф на две трети демон, так что у тебя другая ситуация… Ты с ума сошла, что ли? А ну быстро спрятала деньги! Если на то пошло, у меня не вышло даже толком размер твои мышцы – так за что платить? – Акуни уверенным движением отодвигает мои крипы, разместившиеся на подносе с массажными принадлежностями. Некоторое время мы соревнуемся по части poker face, и я принимаю единственное верное решение: убегаю так стремительно, что всучить деньги обратно не представляется никакой возможности. Мой путь лежит к Шамкат.