Книга шрамов

А на следующий день был конец света. Не новая Битва за Целостность, не схлопывание вирта, просто новый локальный конец. Ничего необычного. – Голем, – окликаю сестру я, заходя в Шпиль, – Если Зеф вернётся от Кевина, скажи, что сегодня у меня тест-драйв. Так надо. Сестра кивает. В прошлый облом она истерила больше меня, надеюсь, потребность заботиться об ученике сможет сдержать наше горе. Перед тем, как новая модель автомобиля поступит в продажу, её запчастям и ей в целом устраивают десятки тест-драйвов: хлопают дверцами, открывают и закрывают окна, а то и впечатывают машину в бетонную стену, дабы узреть, сработали ли подушки безопасности. Люди тестируют свои тела иначе. В современном мире выполнить полноценный тест тяжеловато, и, чаще всего, такой шаг осуждается. Курить до появления легкой взрослой хрипотцы или набить тату – я рождена в мире, где не полагается ходить за драконами, и существует термин «ошибки молодости», употребления которого всеми силами стараются избежать во взрослом возрасте. Должно быть, я перестаралась или у меня скучная жизнь, но, боюсь, у меня нет ни одной ошибки молодости, которой я, став рано или поздно старой каргой, начала бы назойливо тыкать в будущее поколение. Так или иначе, а всё же один специфический тест-драйв мне необходим. Для ментального тела и его связи с носителем. Чтобы узнать, сколько перезагрузок я могу вынести. И кое-что ещё, ну пусть пока будет секрет. Не волнуйтесь, мой уровень поддержания интриги, по определению Тадэуша, всё ещё «картошка фри», так что ваши драгоценные ногти уцелеют. Мы ведь живём в мире дорогого маникюра, не правда ли? Доверив ученика сестре, я начинаю свой краш-тест. Один выход. Портал. Перезагрузка. Второй. Третий. Тело нежно поскуливает, как собака, глазами пытающаяся сказать «Я люблю тебя» и простит уходить. Прости. Четвёртый. Мой ментальный образ рождается из чёрной жижи. Появляются длинные волосы, да такие крепкие, что я, боюсь, не смогу припомнить дня, чтобы они так выглядели в реальности. Моя память услужливо подкидывает тонкие патлы, по прихоти расчёски запутывающиеся во что-то реально крутое – эдакие морские узлы природного происхождения. Нет, спасибо. Я быстренько сплетаю из блестящей гривы косу в обхват моего запястья, а потом срезаю ее. Немного энергии, которую можно поглотить для пятого скачка. Я пробуждаю тело и снова требую свободы и независимости. Оно беспрекословно подчиняется, но мне всё ещё кажется, что носитель тянет ко мне тысячу невидимых нитей. Природа. Скафандр из триллионов клеток, который не хочет умирать. Мои походы напоминаю им смерть. Раз от раза. И как же этот мешок с костями радуется, когда я возвращаюсь к нему, в него, домой. Даже такая покалеченная. Пятый выход отзывается во мне трещинами, похожими на глубокие царапины. Вместо крови, словно любопытные песчаные угри, высовываются всполохи силы мононоке. Мне не больно. Там, где показывается энергия, нет никаких ощущений. Это я так устала с переходом, или?.. Я закрываю раны ладонями до той поры, пока они не затянутся как следует. Хочется сказать, что это новые шрамы, но природа никогда не распыляется понапрасну. Это старые, просто на ментальном теле они почти не видны. Перед началом лечения я некоторое время разглядываю их, вспоминая, когда увидела тот или иной в первый раз. Они – моя карта пройденного пути. И, похоже, у меня есть постоянные, всем сердцем любимые маршруты. Вирт полон символизма, если кто не знает. Моего его носителя не били не причиняли никаких телесных повреждений. Но у меня изранена грудь – это отражается желание избавиться от сердечных мук или просто выцарапать его, такое неправдоподобно большое, на свежий воздух. У меня изранена голова от попыток осознать, что со мной не так, и, конечно, истерзаны руки. «Не прикасайся ко мне, не подходи. Тебе меня не понять» Разумеется, милый. Разумеется, дорогой мой. Я устраиваюсь на подушке у зеркала, по-кошачьи зализывая свои раны. Может, сделать шрамы видимыми? Увы. Мне слишком нравится образ своего обнажённого тела, и на нём отныне и навек сохранится только один шрам, тот, что на бедре, нанесённый Мигрирующим. Я улыбаюсь, потом начинаю натужно смеяться. Царапина, оставленная неопытным зверем – это единственное, что остаётся. Настоящая глупость. И притом я не могу это убрать. В Шпиле тихо. Наверное, Голем рассказывает Зефиру что-то из наших историй. Я рада, что могу побыть один на один с собственной искорёженной плотью. Я сажусь поудобнее, закидывая голову назад, и закрываю глаза. Я зову своё тело, как пёс, который обожает убегать. Примешь ли ты меня снова? Ты всё ещё любишь меня? Или я просто нужна тебе потому, что есть вероятность умереть, вздумай я оборвать нить, связывающую нас? Носитель молчит. Ни одного робкого отклика. Видимо, за сегодня я его затерзала. Или он и правда не умрёт без меня. Какое счастье, без меня уцелеет даже тело. Облегчение-то такое, а то ведь вон какая была бы ответственность. Словно слегка усомнившись, для меня производится слабый отклик. В принципе, можно было бы сшить новое ментальное тело, но ведь это столько работы… Да-да, хорошо. Я хмыкаю и до конца затягивает шрамы. Сегодня я вернусь к тебе, чтобы обеспечить традицию, рождённую силой привычки. Но очень скоро я наполнюсь болью до краёв и буду вынуждена уйти. Мой дорогой носитель. Как люди, которых я любила, наступит момент, когда ты не сможешь меня выносить и выкинешь меня, словно картридж. И, похоже, на мне уже загорелся индикатор. Я сжимаю кулак, и из ближайший раны показывается крохотная капелька крови. Ага. Я опускаю голову, и мысли мои уносятся к стеллажам проектов. Ещё ниже, в подвал, где сестра и Зефир. Ещё – непонятно насколько далеко – к той, чьё имя Вольфрам. И к одному имени, которое дальше от меня, чем звёзды. К мужчине с профилем Данте Алигьери, который не согласился с моей функцией картриджа, но при этом с чистой совестью забыл всё хорошее, едва я вышла за рамки предпочтительного обслуживания. Будучи верным другом и слушателем, не стала молчать о чувствах. Mea culpa, милый, mea culpa, дорогой мой. …Зефир не заходит ко мне, но я слышу слабый шурш на лестнице. Просто удостоверяется, что я в порядке, пока я в который раз превращаю свою боль в слова, которые смогут пережить меня.