Книга шрамов

Вот он. Крадётся, аки тать в ночи. Ну, допустим, что сейчас и правда ночь, по крайней мере, в моей части хорая, однако я не могу принять факта, что я окончательно и бесповоротно незрячая. Да, самую малость близорукая, но не узреть появление белой циветты – это даже мне надо постараться. – Как по минам пробираешься, – вполголоса окликаю ученика я. Он сразу же вздёргивает голову к моей смотровой площадке – хламовой куче, поверх которой вольготно (хоть и чуток криво) разместилась кремовая софа. – А, Кали, я не пробираюсь, я просто… Хм… Да ничего, просто шёл в свою комнату. – Ты уже неделю меня избегаешь. На уроках дёрганый. Я спрашивала Дюну, она сказала, что в семье тишь да гладь. – Над… – Это личное? – Нет-нет, – фурр взволнованно прядает ушами, – Это… – Ты не высыпаешься, – я спрыгиваю на яшмовую плитку, подходя ближе, – Конечно, из-за шерсти мешки под глазами с первого раза не разглядишь, но у меня всё же вышло. – Я в порядке. – Не сомневаюсь, – я ловким движением оттягиваю трёхкровке нижнее веко, – Сколько бы экспериментов со сном ни проводили, испытуемые – как люди, так и животные – были в порядке день, два, три, неделю. А потом тихо умирали. Вива ля комедия, Зеф. – Не пугай меня! – Зефир делает два шага назад, и тут я замечаю в его руках полотенце. – Это что? – Это ничего, – предмет ту же прячется за спину, но я успеваю заметить, что на ворсе остались жёсткие рыжеватые шерстинки. – Я говорила и с Кригареком. Кевин тоже стал пропускать занятия. Учитывая, что вы с ним лучшие друзья, полагаю, вы в чём-то замешаны. Фурр складывает уши в композицию «аэроплан», отмечая приступ неконтролируемого упрямства. О, подростковый возраст, здравствуй, я соскучилась. Пережила цветение личного мира – и вот, в очередной раз что-то упустила. – Я обожаю загадки, и если ты не скажешь мне, в чём дело, Зеф, я буду вынуждена долго и мучительно прорываться через армию логических выкладок. Ты же не хочешь, чтобы я ломала голову? – Это шантаж, – негодующе ерепенится он, но что-то в глазах фурра сообщает мне о том, что ему надоело молчание. – Мы живём в мире шантажа, беленький, – только и могу пожать плечами я, – Давай так. Ты спросишь меня, допустим, задашь некий наводящий вопрос, и если я смогу подобраться к разгадке достаточно близко, ты откроешь мне ваш секрет. – Мы условились справиться сами, – до последнего упрямится фурр. – Это хорошо, что вы с Кевином стремитесь к независимости, но, судя по твоему состоянию, – я легонько ударяю носком ноги по его лодыжке, и фурр едва не падает, – Получается так себе. И нечего дуться. Между нами повисает пауза, и в момент, когда мне начинает казаться, что я была слишком строга, Зефир пасует: – Ладно. Договорились. Делала ли ты когда-нибудь сложный моральный выбор? – Делала, – не моргнув, отвечаю я, склонив голову набок. – Расскажи. – Нет, мы так не договаривались. Вы с Кевином кого-то выхаживаете. Какое-то животное. Я права? Трёхкровка удивлённо кивает. – И дела, прямо скажем, плачевные? Мне хватает опущенных белых ушей, чтобы понять это. – Идём туда, – принимаю решение я, – Где вы его держите. – Прямо сейчас? С ней там Кевин. – «С ней»? – Это оленуха. – А. Так вот откуда эти шерстинки на полотенце. – Ты ей поможешь? – белая лапа бережно дотрагивается до моего локтя. – Хочется в это верить, – я сдерживаюсь, чтобы не закурить. – Кали? – Что? – вопрошаю я, когда мы выходим из портала в окрестностях Федикиса. – Ты выглядишь… как-то иначе. – Может быть, это ты впервые видишь меня как-то иначе, – я иду следом за учеником, ловя ту немногочисленную информацию, которую дарит мне воздух. Мы заходим в небольшой лесок, и я понимаю, что вести меня не требуется: среди ветвей заметно едва уловимое свечение. – Кевин, это я и Над, – негромко произносит Зефир, увидев силуэт друга. – Просил же молчать в тряпочку! – шипит появившийся из зарослей Кевин. Даже в наступающих сумерках я вижу тени под его глазами – также измотан. – Извини, она сама догадалась. – А, хорошо, угу, – имажинёр тёмных начал преграждает мне путь, – Нам не нужна помощь! – Я хочу взглянуть, – спокойно произношу я. – Зато я не хочу. – Ты не можешь мне запретить, Кевин. – Тогда обещай. – Что? – Что только посмотришь! – по изменению тона я вижу его настоящее отчаяние. – Хорошо. Кажется, он не ожидал, что я так легко соглашусь. – Клянись своим носителем! – Клянусь своим носителем, что только посмотрю, – без обиняков обещаю я. – Ладно, – паренёк делает шаг в сторону, и я прохожу к животному, которое пыхтит, учуяв меня. Это действительно самка оленя, она лежит на постеленном ребятами мху, со спины защищённая коряжистым деревом. Причина становится ясна с первого взгляда: светится рана на её ляжке. – Компрессы трав не помогли, – тихо говорит Зефир, пока я сажусь, чтобы взглянуть на место свечения поближе. – Не трогай, – предостерегает меня Кевин, когда я протягиваю руку. – Хорошо, тогда можешь сам, – соглашаюсь я, – Потрогай область вокруг раны, немного надавив. Так надо. – Ей будет больно? – спрашивает меня Зеф. – Скорее всего, уже нет, – качаю головой я, – Слушайте, оба. Слышите звук при нажатии? – Похоже на… хруст, – замечает Кевин, – Что это? – Это называется крепитация, – поясняю я, – В хорае это означало бы наличие гангрены, но здесь вирт уже начал поедать мёртвые клетки, отсюда и свечение. – Я накладывал глиф по типу тех, которые используют в пещерах Мигрирующих, чтобы не разлагалась сброшенная кожа, – Кевин с трудом подавляет предательский зевок, – Но долго он не держится… Не надо было? – Без разницы, – я рассматриваю рану поближе. Судя по всему, укус хищника. – Что можно сделать? При гангрене же удаляют… ногу, да? – едва слышно спрашивает Зефир. – Да, обычно так и делают, но не в этом случае, – я аккуратно поднимаю ногу оленухи. Та не сопротивляется. Дыхание неровное, тело горячее, – Когда вы её нашли, она ещё вставала? – Да, отбегала, а через пару дней… легла. – Ясно, – я скрещиваю руки на груди. – Ты можешь ей помочь? – спрашивает Кевин. – Да. – Есть какое-то лекарство? – уточняет мой ученик. – Лекарства бесполезны. – Ампутация? – Если только обе задние ноги и часть органов. Заражение уже распространилось. – Что тогда?.. Нет… Нет, Кали! Я оборачиваюсь волком. Оленуха отводит от меня глаза, понимая, что происходит. Увернувшись от обоих мальчишек, я вцепляюсь животному в горло и рву его, пачкаясь бьющей кровью, пока меня пинают и бьют кулаками. Удушение гораздо менее гуманно, в случае рваных ран болевой шок умерщвляет в разы быстрее, и я знаю, что делаю. Собственную боль от затрещин я не блокирую: мне хочется наполниться их отчаянием и их негодованием, их концом детства и их обострённым ощущением беспомощности перед смертью. Богиня Кали – богиня смерти, и сейчас я чувствую это как никогда. Оленуха больше не дёргается, замирая в луже крови. Её глаза стекленеют, горячее от инфекции тело принимается остывать. Я отхожу прочь. Оба паренька повисли на моих боках, и, рыдая, ещё бьют меня по рёбрам. Я принимаю человеческий облик и обнимаю обеих, пока меня проклинают на все лады и смывают кровь с моей груди слезами. – Больше ей не больно. Я сделала всё быстро. Она больше не страдает. Я хочу, чтобы вы оба запомнили то, что видели. Если кто-то не может вести полноценную жизнь и помочь ничем нельзя – гуманнее подарить забвение, даже если кажется, что это более бесчеловечно. – Не хочу… Не могу… Зачем? – скрипит зубами Кевин, – Она бы ещё пожила! – Ты знаешь, что это не так. – Ты сделала так, как было удобно тебе! – внезапно вопит на меня Зефир, вырвавшись. – Поясни, – прошу я, вытирая губы тыльнй стороной ладони. – Ты не хотела искать решение! Не хотела помогать! Ты сделала выбор за нас! – Она страдала, и я аргументировала, почему надо было… – Ты не понимаешь! Мы привязались к ней! – Это не имеет значения. – Ещё как имеет! – продолжает истерить мой ученик под изумлённым взглядом смирившегося Кевина. – Мир не меняет своих законов ни в чью пользу. А вы оба вели себя как эгоисты, заставляя её страдать ещё больше. Так что вот как мы поступим, – я встаю, рассматривая ещё не поглощённую виртом тушу, – Вы привязались к ней, и я сделаю так, что часть её всегда будет с вами. Они не могут поверить, что я вырезаю кусок мяса и иду прочь, отыскивая место для костра. Кевин и Зефир идут следом за дорожкой капель крови, оглушённые, потрясённые, завороженные моей тьмой. Я развожу пламя, и, выждав, пока из его языков выветрится тёмно-синее пламя мононоке, устраиваю мясо жариться. Мальчишки садятся по другую сторону костра, нахохлившись. Психотравма? О, умоляю вас. Медленное умирание травмирует гораздо больше внезапного. Они должны понять, что происходит и почему. Они должны понимать, в каком мире живут, должны видеть этот мир в градиенте, а не чёрным и белым. Мы молчим, пока нас окутывает запах жареного мяса. – Готово, – я наколдовываю тарелки, разрезая кусок на двоих, – А теперь ешьте. Они выпучивают на меня глаза. – Я не шучу. Вот, – я пододвигаю к ним мясо, – Вы держали её здесь. Ухаживали за ней. Мучили, допустим, но только потому, что не хотели расставаться. Верили в себя и свои силы. Так что пусть её часть будет с вами, а не уйдёт в пустоту. Она была сильная, раз ушла от хищника и продержалась так долго. Пусть её сила будет вашей. А теперь ешьте. Первым решается Зефир. Хлюпая, он берёт тарелку и осторожно откусывает кусок. Быстро ест, не переставая дрожать. Кевин мнётся, но тоже делает это, пробормотав «прости» неизвестно кому. Когда тарелки пустеют, оба выглядят уже более спокойными. – Мы тебя проводим, – говорю я Кевину, туша костёр, – Здесь недалеко. У мастерской нас встречает Кригарек, и я вкрадце сообщаю названному брату Леди Дорог, что произошло. Мужчина кивает мне и берёт Кевина за плечи, заводя его внутрь без лишних слов. – Над. Я оборачиваюсь к ученику, не успевая сделать портал до дома. – Да? – Прости, что… били тебя. – Ничего. Я знаю, вы не со зла. – Это мы виноваты в том, что сразу не сказали, что с ней? Я качаю головой: – Рана была колотая, инфекция, скорее всего, ушла в кости. Даже в хорае сложно вылечить подобное. – Значит, мы только зря надеялись? – Мне жаль, – только и могу сказать я. – Кали. – Что? – Можно… обнять тебя ещё раз? Я киваю, раскрывая объятья, и нос цвета увядшей розы утыкается мне в ключицу, шмыгая от невыбежавших прочь слёз. – Пореви ещё, – разрешаю я, – Главное, чтобы тебе полегчало. Но в следующий раз, если ты столкнёшься с чем-то подобным снова, я прошу тебя не медлить. – Я… – трёхкровка отходит, утирая слёзы локтем, – Я сделаю всё необходимое. Обещаю. – Вне зависимости от того, насколько ты привязан к этому существу? – уточняю я. Фурр молчит. – Ладно, можешь не отвечать, – я провожаю ученика до его комнаты, – А теперь ложись спать. И… мне жаль, если ты испугался меня в такой ипостаси. – Я не… – его фраза повисает в воздухе, и я ухожу прочь, не желая смотреть на эти муки пресловутой вежливости. Смерть может быть милосердием. Но убийц боятся вне зависимости от того, чинят они зло или даруют благо забвения. А если говорить о мясе… Это всего лишь мясо. Как бы цинично это ни звучало.