Книга шрамов

Сегодня мы сходимся. Брошенные всеми, брошенные друг в друга, две яростные силы, которым больше нечего терять. Моё сознание прячется далеко-далеко в скорлупу из жидкого синего пламени, оставляя сплошные звериные рефлексы, не ведающие жалости и боли. Моя нежная плоть упаковывается в волокна сухожилий, костенеет, и при этом кажется невероятно лёгким, словно углеводородное волокно. Я терпела так долго. А теперь с меня достаточно. – Вольфрам!! – из моего горла рвётся едва различимое по содержанию рычание, когда я прорываюсь через механические войска. Оружие, сделанное из черепа Мигрирующего, оказывается мне ненужным: я ломаю меха-тварей голыми руками, с той же лёгкостью, с которой дети давят муравьёв, только сейчас мне чуждо всяческое любопытство. Я вцепляюсь в крепления, мои когти пронзает провода, и искусственные жизни бестолковыми сломанными игрушками обвисают в четырёх моих руках, пачкая меня похожим на лимфу машинным маслом. Краем глаза я замечаю людей. «Подкрепление». Бестолочи, валите отсюда, вы только путаетесь под ногами, и толку от вас немного. Вольфрам не стремится остановить меня, просто наслаждается моментом встречи. Сильнейшие её солдаты, способные к захвату целых миров, падают возле моих ног – покалеченные и не подлежащие ремонту. Она улыбается. Женщина-киборг из кошмаров, ее улыбка похожа на оскал. – Взгляни на меня! Взгляни! Ты чувствуешь то же, что и я?! Я перевожу взгляд на неё, уставившись на пляшущий в саккадах живой зрачок, и тут на меня бросается очередная меха-тварь. Но моим рукам не нужны глаза, чтобы контролировать действия. Я неотрывно смотрю на Вольфрам, хватая её солдата за длинные передние конечности. Механизм пинает меня в живот, но там не осталось чувствительных частей. Я бью меха-тварь в челюсть, и страшные лезвия нижних клыков пронзает его собственное нёбо. А потом мои полумеханические пальцы с размаху пробивают грудную клетку, добираясь до механического сердца. Что-то взрывается, шумное, но не способное меня покалечить. Пока мы примериваемся к схватке, огромная меха-тварь висит на моей руке, словно нанизанная на шампур. Я откидываю плюющееся током провода и аккумулятор, и также, не сводя глаз с противника, отрывая вышедшему из строя солдату голову. Показываю Вольфрам свой трофей. И исступленно, пронзительно улыбаюсь искорёженными метаморфозой челюстями. И вот мы вцепляемся друг в друга, со страстью и неистовством любовников, едва одолевших неудобную официальную одежду. Разница в том, что мы собираемся друг друга убить. – Наконец-то! – в голосе Вольфрам чувствуется неподдельная радость. Я вижу рождение её собственной гривы мононоке, странного сочетания машинного масла с неведомыми неорганическими вкраплениями. Наши энергии чуть слышно шипят при соприкосновении, слово силясь растворить одна другую. Я стала больше, и Вольфрам стало больше. Стыки механического тела расходятся, энергия мононоке сразу же заполняет промежутки. Остатки плоти не поспевают за ней, а сплавы протестующе скрипят. – Остановись, ты погибнешь, – с трудом выжимаю я через частокол зубов. – Только после тебя, моя радость! – с жаром произносит моя соперница. В буквальном смысле. Её дыхание – это горячий пар, будто внутри топят промышленную печь. Она… дышит? Нет. Охлаждается. В отличие от моего тела, способного галлонами выделять пот, тело Вольфрам не способно к быстрому охлаждению при подобных перегрузках, – подключаются мимоходом мои аналитические способности, но тут мне наносят удар под колено, и становится не до восприятия подтекста. Сама суть Пустошей пытается сбежать от нас. Трава судорожно расходится волнами, а мы всё равно растём, используя её резервы: совсем как два ненасытных щенка, высасывающие молоко из ослабевшей дворовой суки. Пространство вокруг нас натягивается и рассыпается с еле слышным хрустальным звоном, превращаясь в топливо. Мы рвём, пинаем и колотим друг друга, черпая резервы для восстановления из окружающего мира. Над нашими головами собираются и чернеют облака, начинается гроза, сухая, без малейшего намека на дождь; наши крики становятся её громом. Слой почвы истончается, а мы становимся всё тяжелее. У меня мимолётно возникает чувство, что я ступаю по гулкому пустому ящику. Человеческое во мне пытается вернуть здравый смысл, но я не слышу эти сигналы, я, Каларатри, воплощённая ночь Вселенной, чьи глаза застилает кровь, машинное масло и ярость. Мы с Вольфрам стремительно несёмся к точке невозврата, но всё же с разной скоростью. Она только ощутила свою силу, и, не имея опыта её сдерживания, выжимает педаль газа без остатка. Её вязкий заменитель крови окрашивается алыми пятнышками. – Ты калечишь остатки своей плоти – оправившись от удара в челюсть, ору на неё я. Мы обе рычим, едва понимая друг друга, две сверхновых, сошедшиеся в смертельном танце. – Переживу! – она наступает на череп одной из повреждённых, но ещё не издохшей меха-твари. Слышится треск. Привычное дело. Мы уже давно скользим в чавкающей смеси из грязи, крови и масла, периодически добавляя туда новые тела и машины, неосторожно подошедшие ближе, чем требовалось. Вольфрам перестала считать их своими солдатами. Теперь они для неё не больше вшей, и значат примерно столько же. Она пришла не захватывать этот мир. Она пришла для того, чтобы отыскать себе достойного противника. – Незря я тебя оперировала, – её дыхание ошпаривает мне ухо, когда моя соперница, приобняв меня практически нежно, вкручивает кулак мне под дых. – Я… польщена, – я хватаю её всеми четырьмя руками, бью по основанию плеч, прикладывая её лицо к своему колену. Хрустит нос. Вольфрам вырывается и шумно отсмаркивается. Открытый перелом чуть заметно светится, исцеляясь порцией машинного масла. Она так и пышет жаром, и теперь хватает воздух ртом, как загнанная кобыла: – Хо… хороший удар. – Ну, – я сплёвываю половину нижнего ряда зубов, – Чему-то меня учили. Мы кружим друг возле друга, не в состоянии понять, требуется ли нам перерыв и кто из нас сильнее. Мы пожираем пространство, как только получаем повреждения, и каждый раз делать это всё легче. Это как экстаз починки, мы становимся всё больше с каждой минутой, наши гривы – всё беспорядочнее, зубы – всё острее. Я чувствую жжение в глазницах и покалывание по всему телу. Больше, ещё больше. Что угодно: пространство, живых существ, только не боль. Глоток энергии – и более исчезает. А потом хочется ещё…