Книга шрамов

– Ты какого чёрта удумала? – голос Тэу звучит скорее растерянно, нежели сердито. Он зашёл, словно что-то учуяв, и увидел то, что уже нельзя было скрыть – мир, разрушенный изнутри, и Голем посреди обломков, прижимающую к груди какие-то обгоревшие листы и прочий мусор. Она не ответила ничего, даже не шевельнулась, несмотря ни на какие понукания со стороны, а спустя некоторое время вскочила, навострила уши в сторону Пустоши и куда-то направилась. – Голем, ты слепая, но не глухая, – Тадэуш улавливает в своём голосе какие-то тревожные нотки, когда реплика опускается на колени и принимается копаться в земле побережья. Та самая проклятая человечность, угнездилась в нём, словно кашель. – Голем! Она вздрагивает, словно только сейчас осознав его присутствие. Смотрит в упор – но словно не видит. «Принеси мой нож» И куда только девалось «Ты кто ты такая, чтобы мной командовать?» – Э… Скульптурный? Которым тебя модифицирует Кали? «Его. Пожалуйста» – Голем ёжится от прозвучавшего имени сестры, и всё ещё, кажется, не понимает происходящего. Но Тадэуш всё равно приносит ей то, что она хочет, порядком покопавшись в руинах. Некоторые вещи почернели, словно от пожара, некоторые потрёпаны, если и такие, которые будто разрезаны циркулярной пилой – превращены в чистую энергию фрагментарно, порой даже и не поймёшь, чем это было в самом начале. Нож цел, разве что засыпан обломками. – Ещё раз, для глухих, – ворчит низший демон, пытаясь скрыть волнение, – Что, во имя ночи, ты собралась делать? Голем убирает руку с расчищенного участка земли, словно это очевидно. Тадэуш пялится на этот участок почвы, пока воспоминания всё же не изволят смилостивиться над ним и не возвращаются яркой вспышкой: – Чт… Кетцаль?! Ты собралась в одиночку будить кетцаля?!! «Угу» – она чиркает невесть откуда взявшимися спичками, разжигая огонь из засохших обломков древесной коры. Пламя занимается быстро, чадит чем-то ароматным. Голем нагревает нож в огне, ожидая, пока сталь поменяет цвет. – Ты не сможешь выполнить призыв, для управления кетцалем нужно два оператора, – Тадэуш качает головой, и тут Голем оборачивается. Её хвост делает пару взмахов. – Что ты… Она мягко подсаживается ближе. Тварь Углов невольно отрывает передние лапы от земли: – Чего ты удумала? «Помоги мне» – Я… Ты хочешь сказать… В качестве оператора?! Она кивает и берёт нож, унимая дрожь рук. Одно быстрое движение, шипение плоти – и глаз готов. Её зрачок тут же сосредотачивается на морде Тадэуша, такой грустный и одновременно полный надежды. – Я… Я даже не знаю… – низший демон мнётся и совсем некстати начинает мямлить. Блеск новорождённого глаза становится матовым. Хвост Голем обвисает, словно тряпка. – Я не могу, – почти что шёпотом произносит Тэу, но потом его голос становится громче, – Не могу! Не хочу! Для этого я должен стать человеком! Я не вернусь к жизни, к которой привык!.. Не смотри на меня так, какое ты имеешь право заставлять меня делать такой выбор?! Мир стремительно выполняется пустотой. «Мне… Так… Больно…» Тэу делает шаг назад, невольно касаясь лапой татуировки на груди. Его имя, записанное душеткачом, данное ему здесь, в этом месте. Тадэуш. Благодарность, оказавшаяся пустым звуком. Он не готов и не должен ничего делать для этого потерянного ребёнка! Есть Кодекс, есть его жизнь, есть вот это вот всё, на которое он не подписывался! – Я хочу… жить как зверь. Быть человеком значит испытывать боль и грусть… Да и ты не совсем человек, Зачем тебе что-то предпринимать? Подумай о носителе… Ты слышишь меня? Голем методично прорезает себе рот. С непривычки её голос хрипловатый, но она всё же уверенно произносит: – Ты трус. Не кричит, не осуждает. Лучше бы орала и била. Животные редко сдерживаются: кричат от боли, мурлычут от радости. У них нет осуждающей интонации, серой, словно шкура сородичей. – Брось эту глупость и спасайся! – сам от себя не ожидая, Тадэуш ерошит щетину на загривке. – Уходи, – реплика быстро делает необходимые пассы и начинает читать заклинание по пробуждению. На кончиках её пальцев появляются едва заметные вспышки. Она жила в тени сестры слишком долго, и, возможно, и сама не знала о собственной скрытой силе. Одно Голем знала точно: несмотря на свою близость к животным, она точно так же, как и старшая сестра, все эти годы копила в себе боль и отчаяние. Создавала глубоко внутри собственное пламя, больше похожее на оперение алконоста, нежели на ярость мононоке. Только бы хватило, только бы добраться. Только бы помочь. Сестра… Держись. По-подростковому угловатое тело вспыхивает, словно новорождённая звезда. Лента лопается, и волосы в мелких кудряшках рассыпаются по хрупким лопаткам. Преодолевая обрушившееся притяжение и грызущую боль в костях, Голем впервые в жизни поднимает собственное – слегка кривоватое – энергетическое знамя. Всё, что она может – кричать, когда из ушей и носа устремляются потоки крови, а земля под ногами корчится от шевеления всё же пробудившегося кетцаля.