Книга шрамов

– Такими темпами мы скоро пойдём в атмосферу и начнём гореть, словно головешки, – отфильтровав поток матерных слов, замечаю очевидное я. – Дура. Мы так горим. Изнутри ли, снаружи – неважно. А у нас с тобой есть неоконченное дело, – Вольфрам вонзает когти мне в бок. – Мы умрём раньше, чем закончим битву. – Тогда не будем терять время! – Идиотка, – я хватаю её запястья, – Здесь неоткуда брать энергию на восстановление. Вне вирта и своих носителей мы… – Не я. – Ты – образ. А не само тело. Есть вероятность, что если умрешь ты – умрёт и носитель. Она усмехается. Недобро: – Да что ты знаешь о моей жизни? Я должна была умереть ещё в утробе. Не согласишься? – Нет, хотя ты тот ещё геморрой, – признаюсь я. – Меня воротит от твоего гуманизма! – она одёргивает руку, оставляя у меня в боку рваную рану. Капли крови рассыпаются на нашем пути следования словно монпансье. Черничные, разумеется, после трансформации моя кровь потеряла привычный оттенок. Я открываю рот, чтобы попробовать восстановиться, но вакуум показывает мне шиш. Думаете, Вольфрам сделала выводы? Эх, тут нужна наглядность. Я тоже увечу её, срывая доспех с механического плеча. Ихор устремляется вверх весёлой струйкой. Моя противница скалится с таким видом, будто бы и не ожидала такой подлости, отпихивается и сосредоточенно хмурится, чтобы затянуть края раны. – Видишь? Разве это похоже на битву, которую ты хотела? – У нас была славная битва, – она кивает наверх, подразумевая Пустоши. – И теперь ты хочешь умереть здесь, из-за капризов природы вирта? – Зато тебя с собой утащу. – Не завидую, – замечаю я, – Собеседника позануднее нужно еще поискать… Да и к тому же, что насчёт твоей истории? – Ты её не заслужила! – женщина-киборг хватает меня за волосы и шипит, притягивая к себе, – Сражайся до конца, пока мы обе тут не сгорим! – Не буду, – скрещиваю руки на груди я. – Что?! – Мне нужны силы, чтобы выбраться отсюда, – я чувствую в груди остатки тепла, – И я вытащу и тебя тоже. – С чего бы это? – Мы не закончили. И я люблю истории. И да – гуманизм, который тебя бесит. – Ах, ты… Ты…! Дерись, говорю тебе!! – Вольфрам изменяет её хладнокровие, и она начинает колотить меня в грудь и живот, словно обиженный ребёнок. Я лишь прищуриваюсь. Она не ранит меня, помнит о том, что я могу нас вытащить. До чего же это её бесит – словами не передать. Стало чуточку теплей. Мы входим в атмосферу. Вольфрам находится на передовой, но, должно быть, не сразу чувствует нагрев своего экзоскелета. Обрывки её одежды вспыхивают, и только после этого живой зрачок испуганно расширяется. Трещинки, рассыпанные по её телу, идут замысловатой сетью. Потеря целостности и многочисленные латания укрепили моё тело, тогда как её стало подвержено перепаду температур. И – я вижу это по её лицу – при всём горе и пережитой боли Вольфрам не хочет умирать. Я сосредотачиваюсь, протягивая руки к груди. Я прошу своё ментальное тело постараться ещё чуть-чуть и дать мне крылья. Не те, что покрыты перьями, А те, кожистые, похожие на крылья летучих мышей. – Что ты делаешь? Не вздумай! Я слегка улыбаюсь. Можно подумать, уговаривает меня не рисковать, а не хорохорится, чтобы её не изволили спасать. Молодая ещё. У меня осталось одно превращение. Я не знаю, насколько безопасное, но это единственная тварь, которой удаётся выживать в любом небе. Верхняя часть тела. Четыре крыла. Мои механические руки – справятся ли они с этим? За спиной Вольфрам вспыхивает огненное гало. Под её ужасающий крик я буквально выворачиваюсь наизнанку, создавая четыре крыла Мигрирующего Охотника. Мало. Надо полностью. Мои задние ноги скручиваются в когтистые лапы. Я хватаю ими Вольфрам, слыша, как шипит моя собственная плоть. Расплавленная чешуя ввверчивается в беззащитную кожу, я крепко сжимаю зубы, делаю рывок, едва не выворачивая плечевые суставы – и тут же понимаю, что опоздала. Перепонки на крыльях вспыхивают, словно калька. – Сестра. – всё в порядке, просто лежи. Как ты себя чувствуешь? Голем не шевелится, её приоткрытые глаза устремлены куда-то в пустоту: – Сестра. – Не беспокойся о проломе, хрониты согласились открыть шлюз. Над внизу, она увидит проход, И… – Тадэуш запинается. Животные не лгут. И уж тем более – не в таких случаях. Что происходит? Почему он вообще согласился охранять Голем? Реплика бессильно шевелит губами остается в прежнем положении. – Всё в порядке, – Тэу садится поближе, к её плечу, – Я рядом. Это, конечно не утешение, но я рядом. Непонятно, воспринимает она его слова или нет. Голем просто приопускает веки и ждёт. Вероятно, говорит что-то про себя, умоляя пространство или богов вернуть её сестру – если прислушаться, от неё исходит едва уловимый ментальный шум. Так или иначе, она ждёт. Просто ждёт. У меня есть два варианта: махать пламенеющими руками или же сдаться и стать крошечным метеором в атмосфере планеты. Так что я играю в треклятого феникса, а Вольфрам виснет на мне мёртвым грузом. Жить. До чего же хочется жить. Легко надуваться и говорить, что тебя не пугает забвение, пока Танатос не протягивает к тебе свою костлявую руку. Но только оказавшись на грани, ты выставляешь приоритеты раз и навсегда. Вольфрам разворачивается, тянет руки к сделанным ею механическим конечностям. Что-то нажимает, и на свет выскакивает моток ткани. Какая-то защитная выстилка? Неважно, я могу ею махать. Не нагревается, но не горит. Пока. Края верхних крыльев по кромке обуглились практически до костей, и любые потуги отрастить на них что-либо вызывают боль и яростное сопротивление. У меня заканчиваются силы, а с атмосферой в мои оголодавшие по энергии лёгкие входит совершеннейшее ничто, не согласное с масштабами моих потребностей в энергии. Я вижу изнанку вирта, так далеко… Я стискиваю челюсти и уподобляюсь Сизифу с его чёртовым булыжником:вкатишь на гору – и снова будешь жить, долго и счастливо. Только Сизифа не поджигали, и он никого за собой не тащил. Жаль, что я родилась так поздно, Я могла бы подарить мифам древнего мира новые изыски в творчестве. Минутку. Уничтожая свой мир, я проглотила свои проекты. Вот что у меня осталось. Возможно ли? Хватит ли? Но если я не попробую… Я не могу видеть глаз Вольфрам, Но, кажется, воспринимаю её удивление кожей, считываю по тому, как она обвисает в моих задних лапах. У меня получается. Получается, чёрт возьми! Я не могу отрастить перья или перепонку, и поэтому отращиваю… бумажные страницы, исписанные неровным, не аккуратным почерком. Они тоже горят, но быстро сменяются. Только бы выйти из атмосферы, только бы… Мы вырываемся в вакуум. Предательская дрожь распространяется по моему телу. Вольфрам сильно обгорела, но она всё равно убийственно тяжёлая. В ушах гудит. Вирт где-то наверху. Но где же то место, из которого мы провалились? В глазах двоится, рана на боку снова открывается. Где эта брешь? Не наша, но вот другая. Я нахожу её наощупь, цепляюсь за неё когтями, лезу вверх, спотыкаюсь, подтягиваюсь, до безумия хотя только одного – жить. И при этом понимаю – обгоревшей плотью и обуглившимися костями – что подошла к концу…