Книга шрамов

– Вот они! Там! Смотри, они…О… – Тадэуш выгибает спину аркой от неожиданности, – Я первый раз… вижу… Такое. – Сестра, – Голем приподнимается на локте и практически сразу же падает обратно на широкий лоб кетцаля. – Не шевелись, слышишь? – для пущей убедительности Тэу прижимает её лопатку лапой. – Стой, – тем временем хватают за загривок Зефира. – Дядя Дирк? – Не подходи к ним, – опытный дример указывает на едва заметную завесу над изуродованными трансформацией фигурами, – Они восстанавливаются и пожирают пространство вокруг шлюза. Если подойдёшь – разлетишься на части. – Но Кали… – Я тоже вижу, – Дирк стискивает зубы, – Но мы больше ничем не можем ей помочь. – Это… Зефир смотрит, как израненное существо невиданной внешности вытаскивает остатки человека из шлюза, – Это… конец? Дример молчит. – Дядя? Ответь! Зона поглощения пространства становится более явной, уже напоминая кокон или шатёр. В Пустоши не раздаётся ни звука – только нависает тревожное ожидание. Истерзанная плоть бесплодного мира с ужасом ждёт, что за тварь вылупиться из куколки на её поверхности. Оболочка тем временем становится непрозрачной. Со стороны остатков меха-тварей начинается какое-то шевеление. Зефир вздрагивает. К кокону тяжёлыми шагами продвигается Сак – ручной ночной кошмар во плоти. Из него торчат стрелы, прорехи от пуль обнажают солому, визор разбит, пара отростков рогов сломаны. – Оставьте его, – командует своим подопечным Юнон, – Пусть войдёт. Мы не сможем его убить, а без хозяйки его существование не имеет смысла. Шаги Сака, тяжёлые и неживые, отбивают медленный ритм в подушечках лап трёхкровки. Монстр подходит к кокону и прёт через него, заходит – и края смыкаются. Ни звука более. Ни вспышки. – Над, – Зефир делает шаг, но дирк по-прежнему держит его за плечо: – Ещё нянча тебя в день твоего рождения, я обещал твоей матери тебя беречь. Я не прощу себя, если ты так необдуманно рискнёшь жизнью. – Но… – Никаких возражений. Фурр закусывает губу, не желая соглашаться с правотой старшего товарища. Ожидание неизвестного грызёт изнутри и перетекает в головную боль невероятной силы. Опять ждать. Чего бы то ни было. Над, что с тобой там?.. – Ешь не так быстро, – я сижу рядом с Вольфрам, латающей своё искореженное тело. Она мелко дрожит, из трещин сочится ихор. Что-то появляется на границе моего зрения. Ручной монстр моей соперницы, подволакивающий ноги. Он опускается на четвереньки и подходит ближе, словно верный пёс. – А ты совсем не страшный, – от чего-то улыбаюсь я, глядя в разбитый визор. – Сак… Голову, – шёпотом просит Вольфрам, и здоровенный демон укрощает свои лапищи, нежно обхватывая теперь хрупкий полумеханический череп, и кладет его себе на колени. Его хозяйка еле заметно хмыкает: – Как всегда… мягкий. Сак поднимает лицо на меня и протягивает руку, предварительно дёрнув за ткань. – Он просит залатать тебя. Сделать из него перевязки, – перевожу я для Вольфрам, пытаясь вернуть своим пальцам исходный человеческий облик. – Ох, спасибо… Спасибо, мой Сак, мой милый, – грудь моей противницы вздымается, и дыхание переходит в кашель, – Что… происходит? – Я говорила тебе. Твоя живая оболочка недостаточно велика для того, чтобы вместить силу мононоке. Да и я теперь… закостеневаю, – я шевелю зарубцевавшимися мышцами, почти потерявшими чувствительность. Мы становимся землёй, камнями, а потом, чуть позже, чистой энергией. Но пока мы в коконе, мы обманываем время. Ненадолго, всего на мгновение для этой равнодушной Вселенной. А значит, ничего страшного. Особенно по сравнению с тем, что мы уже натворили. Вирт вокруг вокруг нас тоненько стонет, как раненое животное. И нам пора перестать его есть. Так тяжело остановиться, так хочется поглощать пространство до конца, но… – Моя ис… История… – произносит Вольфрам, когда я бинтую её живот. – М? – я поворачиваю к ней своё изуродованное трансформацией лицо. Понятия не имею, удаётся ли мне изобразить на этой образине именно те чувства, что я сейчас испытываю. Вроде она понимает. Улыбается своим живым глазом. Зрачок помутнел. – Я научу тебя говорить так, как я говорю со своей сестрой. По абсолютной связи. – Не уверена, что доверяю… тебе, – сипит она, но я не спрашиваю и склоняюсь к её горячему лбу. Неявный шум и путаница. Стихает с каждой секундой. Сак обмякает. Его визор гаснет. Вольфрам вздрагивает: – Я умираю. – Да, – еле заметно киваю я. – Я не хочу… Не сейчас… Не сейчас! –из её глаза выкатывается слеза, которая тут же начинает шипеть и испаряться. Земля под ней становится липкой от льющегося из ран масла и крови. Мой нос морщится. Выбора нет. Я должна сделать то, что делала всегда, для каждого, кто просил, даже для тех, кто прятался и даже не изволил смотреть в мою сторону. Я забирала чужую боль и напыляла её внутри себя, словно очередной личностный слой. И теперь мне предстоит сделать нечто похожее. Только тем способом, что диктует мне моя пробудившаяся Природа. – Я сделаю кое-что для тебя, – я наклоняюсь совсем близко, и в зрачке Вольфрам отражаются мои зубы, – Я поглощу твой мозг и твоё сердце. Таким образом ты станешь частью меня. Не умрёшь. Твоя боль станет моей. И твоя история… станет моей. Она не в силах ответить мне, лишь улыбается и закрывает глаза. Я вижу её красоту, её страдания, её тепло, её желания, её тайны. И свой бескрайний голод. И такое же бескрайнее сожаление. Я вскрываю эту оболочку, пожираю саму суть вещей, как и я, называемую человеком от рождения и монстром – от ненависти, и волна, огромная, словно горизонт, обрушивается на меня с невероятной мощью. «Я… слушаю. Слушаю!» – вопит моя сущность, и отклик приходит. Быстро, очень быстро: «Меня звали…» Я содрогаюсь, услышав её – моё – наше общее имя. Её история сплетается с моей. Кокон резонирует. Сак становится трухлявой соломой, почва – пеплом. Мой третий глаз замещается на механический визор. Я держусь. Воспринимаю. Я слушаю. *** Меня звали… Впрочем, неважно. И где родилась – тоже не так уж и важно. Я родилась как человек среди тех, кого было сложно назвать людьми. Меня не хотели. И я не должна была рождаться – в нищете, бегающая на улице и выживающая, словно диковинное двуногий крысёнок. Как-то раз в наш город приехал цирк. Это было потрясающе. Мне было около двенадцати, или, быть может, тринадцать. Матери было плевать, где я и с кем, она не просыхала от выпивки, а отца я не знала. Так что я могла идти куда душе угодно и делать всё, что угодно. Я смотрела на приготовления артистов в тот момент, когда меня поймали с поличным: – Нравится? Я вздрогнула, готовясь бежать. На меня смотрел невысокий мужчина с яркими карими глазами, одетый в костюм импресарио: – Нет-нет, не убегай. Тебе нравится цирк? Я робко кивнула. – Почему бы тебе не сходить на представление? – Я… – слова предательски застряли в горле, – У меня нет денег. – Я так и понял. Знаешь, – он порылся в кармане и выудил оттуда ключ, – У нас найдётся платье твоего размера. Одна из наших гимнасток… недавно нас покинула. Я собиралась начать отнекиваться в той трусливой манере, которую диктуют нам странные стандарты женской воспитанности. Но что-то меня остановило. Даже если незнакомец – убийца и насильник, разве моя жизнь станет хуже? А если нет, я посмотрю представление. Юношеский максимализм. – Идёшь? – новоявленный знакомый подправил котелок на кудрях и зашагал к одному из трейлеров. Я последовала за ним и на всякий случай осталась на пороге трейлера, когда он вошёл. Словно бы не замечая моей настороженности, он вытащил из шкафа пастельно-голубое платье, о котором я могла только мечтать: – Вот. Это подойдёт. Кстати. Можешь звать меня Марсий. Я не ответила ему, оглядывая трейлер. – Марсий это имя сатира, который утверждал, что может превзойти бога Аполлона по части игры на музыкальном инструменте, – тем временем вещал красавец, укладывая платье на кровать. – И как? – решила спросить я. Издалека донёсся рык льва. – Марсий выиграл, но был наказан за оскорбление… Никто не говорил, что боги справедливы. Я инстинктивно схватила брошенные мне ключи. – Ни на что не намекаю, солнышко, но тебе не помешает помыться. У тебя два часа на сборы, потом я провожу тебя на хорошее место… Не смотри на меня волком, я ведь отдал тебе ключ, – он примирительно поднял руки в белых перчатках. – С чего такая доброта? – строя из себя стреляного воробья, спросила его я. – Когда-то меня самого взяли с улицы. Я был ненамного старше тебя, – что-то в его голосе изменилось, и я ощутила то, что не ощущала раньше никогда – безграничное доверие к другому человеку. – В общем, у меня ещё дела. В ящике стола есть печенье. Угощайся, я пошёл, – Марсий пожал плечами и вышел на улицу, абсолютно беззаботный. Нужно было подумать, что он знает меня с рождения и уверен, что я не буду грабить его фургон. Чёрт, да что же это было? Я зашла в трейлер, закрывшись изнутри. Камер, на первый взгляд, нигде не оказалось. Да и что за извращенцем надо быть, чтобы записывать то, как моется от грязи какая-то бродяжка? На всякий случай я всё же осмотрелась. Страна чудес: повсюду, где только мог остановиться взгляд, были расставлены и развешены невиданные мною штуковины. Заводные фигурки животных, чертежи, схемы, музыкальные шкатулки, винтики и проводки, очки сварщика и шляпка, увенчанная золочёными шестерёнками и страусовыми перьями, которую я шустро примерила (оказалась велика). Мои эстетические изыскания прервал голод. Печенье я живо съела, опустошив жестяную коробку менее чем за минуту. Потом влезла в платье. Крадучись, подошла к зеркалу и повертелась, разглядывая себя. Удивительно, что с человеком делает душ и новая одежда. Потом я открыла дверь и вышла. – Скажите, где я могу найти Марсия? – осторожно окликнула я проходящего мимо карлика. – Проверяет реквизит, – работник махнул в нужную сторону, и, кажется, нисколько не удивился моему выходу из фургона. Какие-то сомнения скользнули по самому краю моего сознания, но тут же рассеялись, как закрывшие солнце облака. – Сидит идеально, – оценил мой облик Марсий, когда я пришла вернуть ключи. – У Вас… – Можно на «ты». – У тебя на полках, – я шевельнула носом, привыкая к фамильярности, – Много механических игрушек. Это ты сделал? – Да так, небольшое хобби, – только отмахнулся он. – Марсий скромно скромничает, у него несколько патентов на усовершенствование разных механизмов, – окликнула меня одна из гимнасток, сверкнув ослепительной улыбкой. Я завороженно поглядела на её трико, усеянное блёстками, и зажатый в руке обруч. – Хотела бы парить над сценой? – вдруг спросил меня Марсий, улыбаясь. – Чт… Я? – Ага. Ты изящно сложена, наверняка не лежишь целыми днями на диване. Я фыркнула, удивив, кажется, саму себя. Впервые за всю жизнь я чувствовала себя… дома. Нет ничего удивительного в том, что когда Марсий предложил мне уезжать, я лишь кивнула без тени раздумья. – У тебя есть дорогие сердцу вещи, которые нужно забрать? – спросил меня он за день перед отбытием. – Нет. Хотя… – я задумалась и вернулась в караван у цирка, зажав в руках самое дорогое, что у меня было. – Это… – мой добродетель с сомнением оглядел сделанную из холстины игрушку. – Это Сак, – ответила я, густо покраснев, – Понимаешь, как-то раз я подобрала щенка. Но он был совсем крохотным и не выжил. Я долго плакала, а когда собралась убрать подстилку, на которой он лежал, заметила, что солома… до сих пор пахла его шёрсткой. И я попробовала сшить… его, – я покрепче обняла источник своих воспоминаний. – Вот как, – только и сказал мне Марсий, – Что ж. Если готова, заходи. И привет тебе, Сак, – он бережно погладил торчащий из головы игрушки пучок соломы. После этого началась моя новая жизнь. Жизнь, в которой я была счастлива. Мы путешествовали по всему континенту, я научилась гимнастическому мастерству и понемногу стала выступать. Меня холили и лелеяли, особенно Марсий. После тренировок и представлений я приходила к нему, и мы разговаривали: о минувшем, о зрителях, детёнышах наших животных. Мы подружились, потом я полюбила его всем сердцем – да и как бы я могла его не полюбить? Он был мне как брат, как лучший друг, но потом, взрослея, я поняла, что мне нужно больше. Я ждал от него первого шага. Марсий был дружелюбен и мил, но эту тему мы не поднимали. А я просто не хотела разрушать магию, происходившую между нами. Мне было шестнадцать, но, увы, я многого не знала о мире, в котором жила. Моя Вселенная должна была вот-вот перевернуться. Снова. Наша новая цирковая программа прошла лучше не бывает. И мы решили отметить это дело. – Никакого алкоголя, – предупредил меня Марсий, хотя я и уловила в его глазах искорки. – Но я уже взрослая! – едва не завопила от негодования я. – Нет, сказал. – Марсий! Ну, пожалуйста! В общем, уговорила. Мы закатили пир, купив в провинции пару бочек ежевичного вина. Была тёплая ночь позднего лета, напиток вскружил мне голову наравне с успехом. Я казалась себе бессмертной и лёгкой, словно шар с гелием. – Марсий, – немногочисленные отрывки воспоминаний всё ещё напоминают мне о моей смелости, – Я должна тебе… ик! Признаться. – Кто-то не знает меры, – сильные руки подхватили меня, и я передумала говорить, прижавшись к своему любимому как младенец. А проснулась я уже в кошмаре, на холодном металлическом столе. Пристёгнутая. – Держись, маленькая, – послышался откуда-то сверху незнакомый мне голос. – Что… Где я? – Ты должна выжить, иначе они убьют моего сына. Понимаешь? – надо мной склонились тревожные глаза мужчины лет пятидесяти. – Что… – из моих губ не вылетело ни звука. Я попросту была сражена видом лаборатории и собственной обездвиженности. – У меня нет выбора, пожалуйста, прости меня. – Где… – моё зрение покрыл туман. Что-то вкололи. Когда я проснулась в следующий раз, моё тело уже не было прежним. Я была прикована в пустой чистой комнате. Сначала я не могла понять, что не так. Я словно бы стала легче, или же всё окружение – последствия молодого вина, выпитого накануне. Но потом до меня дошло. Мне сделали операцию, полностью ампутировав левую руку. Осознав это, я открыла рот – и оттуда не вылетело ни звука. Оставшийся рукой я нащупала шов на горле. Голосовых связок больше не было. Всё предусмотрено. Я не могла позвать на помощь, пол моей тюрьмы был обит мягким материалом, так что я могла колотить по нему сколько угодно. Я вскочила, но не распрямилась – меня не пустила цепь на руке. Я вгрызлась в металл зубами. – Прекрати. Наверное, где-то была камера или зеркало Гезелла. Я завертела головой по сторонам, но никого не увидела. Тот голос. Хирург. Рядом со мной выдвинулся лоток с едой. Я кинулась к окошечку, но мне при всём желании было не отогнуть его. – Пожалуйста, прекрати, – негромко произнёс мой мучитель, – Не вздумай сопротивляться. Ешь и спи. Ты должна выжить, и для этого недостаточно одного моего умения. Если будешь есть и отдыхать – выживешь. Будешь себя калечить – тебя убьют. А теперь ешь. Тут я ощутила, что мой страх переродился в ту ненависть, которая заставляет выживать. Я потеряла чувство времени, но не надежду. Я знала, что Марсий ищет меня. Я видела его во сне, под наркозом. Под наркозом, когда мне удалили вторую руку. Он улыбался, мне было тепло под взглядом его карих глаз. Поедая свой паёк, словно собака, я размышляла над тем, почему меня не выпускают, лишив возможности говорить и пользоваться верхними конечностями. Когда наступила очередь левой ноги, я зло и отчаянно зарыдала. Меня медленно, но верно превращали в ничто. Совершеннейшее ничто, в брикет никому не нужного мяса. Зачем? За что?! Почему меня?! После четвёртой операции я осталась жива. Но что-то переменилось. Меня забрали из этой комнаты и превратили в какое-то подобие статуи, поставив в холле дома, которого я не знала. Доктор появлялся время от времени, следя за моим состоянием. Я уже давно бросила попытки умалить его обратиться в полицию. Видимо, ему угрожали, уж конечно, сын был ему гораздо дороже чем безрукая и безногая девушка, имени которой он, скорее всего, и не знал. Поначалу он пробовал говорить со мной так же, как обычно говорят с детьми: – Ну что, как мы спали? Еда вкусная? Спала? А сам как спал бы в вертикальном положении, раздетый, подключённый к трубкам? А еда да, вкусная, правда, жидковата. Наверное, думают, что я подавлюсь и сдохну. Но я не умру, не умру вот так, твердила я себе день ото дня, съедая всё до последнего глотка. Меня найдут, непременно найдут. Оставаясь на ночь одна, в полной тишине, не считая ровного гудения датчиков, я стала представлять, что мои руки и ноги по-прежнему со мной, и стоит лишь закрыть глаза, и… Мне начали сниться сны. Там я и познакомилась с братцем – ДиЭ. Ему нельзя было со мной общаться. Молчаливые живут не для того, чтобы вмешиваться в дела смертных. Он пошёл искать что-нибудь для Мокши – а нашёл меня, неуклюже вползавшую в мир, которого не видела прежде. И он остался со мной. Заботился и оберегал. Заново научил говорить. Умерил мою ненависть, насколько это вообще было возможно. Говорил, что меня непременно найдут, что всё будет хорошо. Он доверял мне, и однажды проговорился про меха-тварь Кевина, которая заплодит своими отпрысками весь свет, если найти способ дать им родиться. Я предала его, просто взглянув в глаза. Зловещая искра поразила его. Его, моего старшего, моего названного братца, который любил меня всем сердцем. Как он мог не понимать, что я боролась и осталась жива только благодаря ненависти? А на следующий день меня спасли. Как в лучших фильмах из всех, что я видела. Взрывы, перестрелки, метания спецназа в бронежилетах, хруст выламывания двери из дорогой древесины – и Марсий, мой дорогой Марсий, осунувшийся и распахнувший руки. Сорвавший с меня трубки и провода и прижавший меня к груди, словно бы не замечая увечий. Я держалась много месяцев – но сдалась сейчас. Я упала в обморок от охватившего меня счастья. Позволила себе это, пока меня кутали в покрывало и несли прочь, прочь из этого места, туда, где меня примут, утешат, туда, где мне помогут. Я очнулась в трейлере. Марий уже надел на меня платье: – Как ты себя чувствуешь? Я открыла рот, но наружу не вырвалось ни звука. – Ох же… – он встал с кровати, пошёл к своим ящикам, долго в них рылся и наконец подошёл ко мне, держа в руках нечто, похожее на собачий ошейник, – Позволь надеть. Это должно помочь. Прибор щёлкнул, и я издала что-то похожее на шипение. – Сейчас, только настрою… А теперь? –… Мар…сий, – я шевелила губами, не веря, что снова могу говорить. – Всё позади, всё в порядке, не торопись. – Я так… Я так ждала тебя, мне было плохо и больно… И плохо… – я превратилась в сплошные слёзы – и меня обняли. – Всё хорошо. Это закончилось. – Я теперь… Бесполезна. Я не могу выступать, не могу приносить цирку деньги, я просто… – Тс-с-с, я что-нибудь придумаю. Ты моя семья. В ту ночь мне ничего не снилось. И впервые за долгое время я была счастлива – не оглядываясь на все эти ужасы, что со мной случились. На следующий день Марсий принялся за работу. Он решил механизировать моё отныне беспомощное тело. Он арендовал целую лабораторию, где мог работать над чертежами. Я не задумывалась над тем, сколько это стоит, что случилось с людьми, покалечившими меня – я была абсолютно слепа от эйфории спасения. Мне были не нужны мысли и сны, я была с Марсием, и он старался мне помочь. А потом я с головой окунулась в обучение: мне предстояло научиться управлять руками при помощи сокращений оставшихся мышц. Дела продвигалась медленно, но я не сдавалась. Я собиралась вытерпеть всё, включая стёртые в кровь плечи и ноющую от непривычных нагрузок спину. Мы не могли позволить себе лёгкие композитные материалы в силу их дороговизны, так что я тренировалась с тем, что было. Здесь и пригодились мои занятия гимнастикой. Мышцы вспоминали те дни, когда им приходилось тягать собственное тело, и постепенно смирялись со своей участью. Марсий окружил меня заботой и любовью, ежедневно поддерживал меня, так что я просто не могла вот так взять и бросить свои упражнения. – Они мешают, и твой организм понапрасну тратил свои силы, – сказал мне однажды Марсий, имея в виду волосы на голове. Я содрогнулась. Мне нравились мои рыжеватые волосы, и я думала, что нравились и ему. В конце концов, у меня больше не было изящных рук и головокружительно длинных ног. – Потом отрастишь, – этот человек при желании смог бы уговорить меня выпить яд из его рук, так что да. Он сам сбрил мою шевелюру, и отдал локоны на парики, чтобы вложить в мои протезы ещё немного денег. По крайней мере, он мне так сказал. Время шло. Руки были готовы. Я научилась пристёгивать их ремнями, и, опираясь об пол, умудрилась сделать пару шагов. Марсий, несмотря на горевший его глазах священный огонь энтузиазма, просил меня не перетруждаться, однако я в тайне от него тренировалась по ночам. Нельзя, чтобы мой любимый оказался прикован ко мне на веки вечные. Снова наступило лето. Ночи были ясные, и я даже с некоторым удовольствием влезала в свою сбрую, слушая пение цикад. В жизни бы не подумала, сколько всего можно сделать при помощи зубов. Ремни я, по крайней мере, пристёгивала. Я прошлась по лаборатории, сначала в одну сторону, потом – в другую. А что если дойти до трейлера Марсия? Устроить ему сюрприз! Вот он удивится! Конечно, наверное, поругает, что я не сплю и не набираюсь сил, но ведь я уже достаточно сильная, пусть увидит это. Пусть поймёт, что скоро я смогу сама о себе заботиться! Долго ли, коротко ли, но мне удалось победить в схватке с дверью. Мои бесчувственные ладони коснулись травы и песка. Я просто представляла былые ощущения, и, отбросив мысли о минувшем, «зашагала» к трейлеру. Из окошка на улицу лился свет. Он не спал. Я было почувствовала угрызение совести относительно того, что Марсий опять работает над моими протезами, но, прислушавшись, поняла, что он разговаривает по телефону. – Да?.. Да. Всё идёт по плану, – донеслось до моих ушей. Я ни разу не слышала у Марсия такой интонации, поэтому замерла на подходе, а потом медленно попятилась, прислонясь ухом к нагретому металлу. – Проект «Мицар» прошёл на высшем уровне. «Алькор» близится к завершению. «Мицар»? «Алькор»? – медленно зашевелились в моей голове ничего не значившие кодовые названия. – Да, конечно, когда я доведу дело до конца, я познакомлю вас с экспериментом. Будете удивлены, какая она стойкая. «Экспериментом?» – мой желудок ухнул в пустоту. Я медленно осела на траву. – Что?.. У неё самое обычное имя. Вы правы. Пора сменить его на хороший псевдоним. Она такая стойкая… А что если… Вольфрам? Знал, что вам понравится… А? Мы работаем по графику… Ах, нет, она ничего не подозревает. Да… Да, на связи. Я услышала его планы, но деваться мне было уже некуда. – Ого, куда ты выбралась! – та же улыбка, те же глаза, в которых написаны восторг и гордость, – Но я же говорил, тебе нужно отдых… – Я всё слышала, – ухнула я с места в карьер, смотря на него снизу вверх. – В смысле? – сама невинность, разве что ресницами не хлопает. – Вольфрам, значит? Улыбка исчезла, словно призрак на солнце. А потом он бросился на меня. Отключая разговорник: – Недооценил я тебя… Вольфрам. Я вцепилась зубами в его руку. Он вскрикнул и уронил меня. Крепёж рук не выдержал, один изк отошёл. Оставшись с одной конечностью, я попыталась уползти. Опиралась телом об землю, словно гусеница, которую вот-вот раздавят. Спиной чувствовала, что Марсий не торопится. Он наслаждался моей беспомощностью, обходя по окружности в свете луны и наполняя шприц из заготовленной ампулы: – Борец ты хоть куда. Если бы не пиджак, у меня бы шрам от твоих зубов остался, маленькая сучка. Я взбешённо оскалилась, как попавшая в капкан лисица. – Ну вот, наконец-то я сам вижу твою ярость. На видео… Это не то. Нет-нет, не делай такое лицо, я люблю тебя так, как творец любит лучший из своих проектов, – он сел на корточки и схватил меня за голову. Я и не подозревала, какие сильные у него руки. Глаза у него были безумными: – Это лучше поцелуев и нежности, это лучше секса, детка. Это – власть Бога, власть над непокорной человеческой Природой! Игла впилась мне в живот, и я в полном смятении приняла это как данность. Но оскалилась из последних сил, понимая, что могу проснуться уже совершенно другой. Когда я открыла глаза, подо мной вновь разливался холод операционного стола. – Вот и умница, вот и молодец. Вольфрам, – у моих глаз появляется появился Сак, смотрящий на меня своим глазом-пуговкой. Марсий потряс игрушкой, приводя меня в чувство: – Эй, Вольфрам. Узнаёшь этого парня? Вот и хорошо. Я пошевелила губами, хмурясь. – Что? Нет, я не могу подключить тебя к разговорнику. Хотя… – он призадумался, – Давай так. Я расскажу, что уже сделано и что осталось. А потом я выслушаю тебя. По рукам?.. Ну вот и отлично. Как я и предполагал, с управлением механическими частями возникли сложности. Чтобы подключить ноги, я сделаю тебе экзоскелет. Он же позволит тебе таскать всю конструкцию. А вот мелкая моторика, эти крохотные движения, делающие нас такими… Ха-ха, живыми, это проблема. Я дышала через раз в ожидании вердикта, уже поняв, что меня станет ещё меньше. – Для этого я и разбудил тебя, – продолжил свой монолог Марсий, проводя рукой по капельнице, – Ведь операция на мозге такого уровня… Тихо-тихо-тихо, не надо так удивляться. Будет совсем не больно. Не потому, что мои заказчики не пожалели денег на анестетики, а потому, что в головном мозге нет нервных окончаний. Сама Природа благоволит нам в этом деле. Теперь слово тебе. – Я должна… – мои мысли метались как оголтелые по черепной коробке, которую собирались вот-вот вскрыть, – Оставаться в сознании, чтобы… Увидеть, правильно ли подключены все компоненты? – Ох, ну какая умница! Вроде нет базового образования, а догадалась! – Марсий пару раз хлопнул в ладоши, – Я всегда говорил, что женщина идеально подходит для нашего проекта. Вы гораздо более устойчивые, можете переносить сильную боль и кровопотери. И – ты посмотри на себя! Ни одного «отпусти меня» или «я никому не скажу»! – В этом нет никакого смысла. – В точку, – он коснулся кончика моего носа указательным пальцем, – Если ты не доделана, ты никому не нужна. Ты – неудача, субпродукт, так сказать. А. И вот ещё что. Если ты дёрнешься, я могу случайно сделать надрез не в том месте. Это могут быть твои воспоминания или даже какой-то жизненно необходимый навык. Если ты шевельнёшься для того, чтобы умереть под моим скальпелем, поверь мне, детка, – он наклонился к самому моему лицу, и я поразилась холоду в его глазах, – Я не дам тебе умереть. В отместку. Останешься пускающей слюни идиоткой на всю оставшуюся жизнь. Ты поняла меня, Вольфрам? Я перевела на него взгляд и улыбнулась. Практически также холодно и расчётливо: – Неужели ты считаешь, что я настолько глупа, чтобы отказаться от единственного шанса, который позволит мне не остаться инвалидом? Он слегка удивился. Но лишь слегка: – Умная девочка. Когда он вскрывал мою черепную коробку – под углом, с левой стороны, извращённо и нетипично, явно скрыв что-то от меня, я не шелохнулась ни разу, позволив только слезам течь, как им заблагорассудится. В слезах без рыданий и сжатых зубов чувствуется какая-то потеря смысла, но тогда мне казалось, что это лучшее решение из всех. Так и только так я могла правильно оплакать свою бессмысленную, полную обмана жизнь. Потому что в тот момент я собиралась плакать последний раз. Я уже перестала окончательно, когда Марсий чиркнул скальпелем по-моему зрительному нерву. – Детка, ты будешь выглядеть круто! Я мысленно усмехнулась. Будто он делал мне модную стрижку, а не уродовал голову. Так или иначе, конечности начали мне подчиняться. Израненная, со свежими шрамами, с пустой глазницей, я не сопротивлялась. Не сопротивлялась, когда мне подключили искусственный глаз. Не сказала ни слова, когда механизировали череп. Ни разу не перебила Марсия, пока слушала его величественные бредни о будущем человечества, делая восстанавливающие упражнения и оправляясь от ран. Они полагали, что сломили меня. Что я прониклась их бесподобной идеей. Меня отвезли в основную лабораторию. Показывали таким же фанатичным гостям, словно диковинку. Я ни с кем не взаимодействовала, тренировала тело, а если было тяжело, обнимала вечерами Сака: это было то единственное, что у меня не отняли. И ещё они не знали, что у меня фотографическая память. Я запоминала все манипуляции, что надо мной производили. Каждый чертёж. Каждую закорючку. Не стоит недооценивать плод любви отбросов общества, который оказался загнан в угол. Однажды Марсий перепил шампанского на приёме и буквально впихнул меня в комнату: – Ты… Лучшее, что… Что… Стоя чуть поодаль, сквозь прищуренные веки я смотрела, как он расстёгивает ремень штанов. Подождала, пока увижу главное, посмотрела ему в глаза и чётко произнесла: – Спасибо, меня это не интересует. Марсий оторопел. Попятился, споткнулся о брючину и тут покраснел – вероятно, эта функция включалась только в крайнем подпитии. Я подошла ближе и одела его, словно маленького ребёнка. Аккуратно разгладила рубашку и пиджак: – Вон. Передо мною он был слаб, словно щенок. Я схватила Марсия за шиворот и вытащила за дверь, как выгоняют из комнаты течного кобеля, принявшегося вязать ногу одного из гостей. Мне показалось, что наутро он и не вспомнит об этом досадном происшествии. И каково же было моё удивление, когда пока я мирно отсыпалась после презентации, дверь открылась, и мой благодетель, одним скачком преодолев разделяющее нас пространство, вцепился мне в горло: – Ты что о себе вообразила?! У него были сильные руки – в этом не приходилось сомневаться. Но моя шея теперь была укреплена экзоскелетом, так что я скорее удивилась, нежели испугалась. Смотря на него, я повернулась на спину: – А мне казалось, что то, что сделано со мной, лучше, чем секс. И тут он заорал. Надо же, как я его, оказывается, задела. – Ты – ничто! Ничто! Ничто без меня! – усевшись на моей груди, Марсий вколачивал меня в подушку на каждом «ничто». Но теперь это было также эффективно, как бить кулаками по танку. Во мне осталось слишком мало нервных окончаний. А вот в Марсии их всё ещё было предостаточно. Я схватила его за руку. До хруста. Миг – и преимущество уже была у меня. Теперь я вжала его в матрас, держа у груди своим металлическим коленом. – Ну и… И что теперь? После всего… Убьёшь меня? – его глаза испуганно забегали, изучая моё лицо без намёка на подсказку, – Сломаешь мне руку? Брось, Вольф. Не смогу оперировать я – смогут другие. И даже если ты меня прикончишь, это ничего не изменит. – Ты не увидишь результат своих трудов, а вот меня не уничтожат за непослушание, ведь я имею ценность, – я протянула руку к его горлу. И помедлила, просто слушая его дыхание. Запечатлевая его лицо в глубинах памяти. Вот оно, последнее фото человека, который, как мне казалось, был ко мне добр. А потом ворвалась охрана. – Она напала, напала на меня!! – Код «Дельта», всем постам, объект.... Я вырвалась. Расшвыряла их как котят и побежала по коридору лаборатории. Как давно я не бегала? Это тело такое… мощное. Они не простят. Даже если и простят, не отпустят. До самой смерти я буду игрушкой в их руках. Поэтому я бежала, до тех пор, пока в меня не выстрелили электрическим разрядом. …Марсий торжествовал, когда я очнулась: – Да, ты сильна, но тебе не вырваться из этой установки! Вольфрам, ты должна понять, что будешь играть по моим правилам, они… Ты слушаешь? Я улыбнулась ему через закалённое стекло. Мне и в голову не пришло опробовать свои кандалы. Я висела в них словно распятие, и уже поняла, что вырваться мне некуда. – Знаешь… А ведь я любила тебя. Мой мучитель встрепенулся, но, скорее, от удивления, что я не слушала его великолепный монолог. – Поэтому и не убила. А могла бы. И меня бы следом убили, всё было бы как надо. – О чём ты болтаешь? – Но, похоже, ты будешь жить, Марсий. И я буду. Но ты будешь жить в состоянии полного провала. – Ха-ха! Да что ты можешь сделать отсюда? Ты даже причинить себе вред отсюда не в состоянии. Я молчала. – Думаешь меня разжалобить? Этой своей любовью? Моё живое сердце обливалось горячей кровью этого издевательского тона. – Да если я только пожелаю, у меня будут тысячи таких, как ты! Легковерных дурочек, считающих меня благодетелем, практически Богом! Я принялась хихикать, да так, что Марсий не на шутку взбесился, топая ногами по ту сторону камеры: – Что смешного?! – Дурочек – да, быть может. А вот киборга, напичканного первоклассным оборудованием… – Я шевельнула механическим глазом, перекатив его в глазнице, – Мне пора. – Ты не сможешь отсюда сбежать. – Ты многого не знаешь о мире, Марсий. Бежать можно не только в это измерение. – Что?! – Прощай, – я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Не знала, что воспользуюсь этим способом. Бедный ДиЭ. Уже намного позднее я узнала, что ему заштопали рот в наказание за то, что он выдал мне эту тайну. Тайну особого сна, похожего на кому, из которого нет возврата. Когда меня лишили конечностей, я всё ещё надеялась на спасение. Спасение пришло – но я оказалась в клетке у тех, кто меня спас. А значит, выхода у меня не было. Аристотель выпил яд цикуты. А я нырнула вирт, с головой и ребяческим упоением, только там узнав, что покорёженное тело не изменилось и по ту сторону сна. Что ж, если я не могла быть полноценной в этом мире, значит, я могла заточить этот мир под себя. И, пока тело безрезультатно будили наркотиками и током, я строила свою новую реальность. Но я и не предполагала, что ненависть вопьется в меня настолько глубоко. Этот сигнал… Образ странного белого ребёнка… Через него и я и почуяла тебя, Кали. Ты – опасность. Ты сила, подобная мне. В тебе была та самая уродливая притягательность, ты пробудила во мне желание битвы. Моё тело против твоего, мои страдания против твоих страданий! Я не знала, что существуют вещи, которые нельзя сравнить, вещи, зависящие только от восприятия. Я создала Сака – но не нашла утешения. Я сломала сопротивление Мотылька – но не почувствовала удовлетворения. Я вырастила войско меха-тварей – но не смогла утолить ненависть. А теперь… Поглощённая тобой, – Я, Вольфрам, забывшая своё истинное имя – заявляю, что безумно и отчаянно хочу только одного: жить.