Книга шрамов

– Что-то изменилось, – настораживается Дирк. Войско Вольфрам нейтрализовано, Кевин уводит стаю Мигрирующих прочь, и собранная стараниями Ордена и Бастиона армия перегруппировывается по вверенным каждому наблюдательным пунктам. Маленькая группа имажинёров помечает трещины в почве, и от красных флажков неуловимо веет мирным временем. Рассвирепевшие мононоке могут делать что угодно, но жизнь продолжается. – Кокон… Трескается, – Зефир не узнаёт собственного голоса. КРАК! Наружу вырывается нечто без определённого облика. Оно пучится и спотыкается, разбрызгивая сгустки чёрного вещества, похожего на нефть. Кажется, что она корчится в агонии, и при этом… – Стреляйте! – подаётся сигнал совета Старейшин. – Нет! Нет!!! – кричит трёхкровка, но Дирк хватает его за шиворот. Стрелы и пули летят – но вдруг останавливаются в метре от цели. Из черной жижи показывается трёхглазая голова с огромной пастью. Она улыбается. Одним сильным рывком мононоке встаёт на ноги и вылепливает себя. Огромная Каларатри, четырёхрукая, грозная. Одетая в пространство и небо. Она смеется – и её нападавшие падают на колени, скованные безотчётным ужасом. Что-то тяжёлое впрыскивается в пространство, хватая за плечи и прижимая к земле даже закалённых воинов. – Что она делает? Зеф оборачивается к Дирку. Тот спрашивает подошедшего Юнона. – Веретёнце, – отвечает за них Зефир, зефир, – Она танцует, чтобы… насытиться. Редкая степная трава поворачивает стебли в сторону кружащейся мононоке, словно верная паства. Стрелы и пули также вальсируют вместе с сине-черным телом, чей облик всё больше напоминает человеческий. Она огромная – не по размерам, в ней всего мира четыре – а по энергетическому среду, могучему, словно чёрная дыра. Пространство вокруг вздрагивает. Человеческое лицо медленно поворачивается к замершим дримерам. Дарит им сумасшедшую улыбку, и движением руки, неотвратимым, словно удар хлыста, посылает смертоносные снаряды обратно. Всё происходит так стремительно, что даже Зефир не успевает осознать случившегося. Рука Дирка, так крепко держащая его за плечи, разжимается. Трёхкровка оглядывается: – Дядя Дирк! Правая рука дримера скрючилась от боли: из неё торчит стрела, вошедшая в плоть в кость по самое оперение. В любое время, когда-нибудь и как-нибудь иначе, не здесь и не сейчас, Зефир остался бы с ним. Но… Иногда приходится делать свой собственный выбор, даже если он означает перестать быть хорошим послушным ребёнком. И совершить форменное безумие. Что бы она не говорила – он, как её ученик, слушал внимательно и впитывал информацию словно губка. Даже когда его наставник считала, что говорит больше для себя. Зефир останавливается в опасной близости от могучей аватары богини. Раскидывает руки, словно намереваясь обнять своё неясное будущее, и… – ОСТАНОВИСЬ!! Голова поворачивается к источнику звука. Третий глаз бестолково вертится по орбите, но тоже находит себе место. Её не узнать, безумную от ярости и боли, и всё же… Это она. Та, что стала ему учителем, лучшим другом и практически матерью. Вот это чудовище с улыбкой, изуродованной изогнутыми серпообразными клыками. Страшное видение неприрученной женственности, танцующая на горе трупов в своей наготе, отказавшаяся от имени и формы. Она. – Прекрати! Пожалуйста, Над, пожалуйста, хватит!! – голос фурра срывается, ведь по её лицу нельзя сказать, что она понимает. Руки Каларатри совершают ломаное движение, скрюченные пальцы подбирают комбинацию, готовую вспарывать и кромсать, но тут она видит… Слёзы? Ребёнок… плачет. Два сознания, застрявших в одном воплощении, выходят из пляски без смысла и цели, прекращая растворяться в бесконечной агонии. Чудище высовывает язык, смачивая пересохшие губы и нёбо. Присаживается на корточки: – Не… плачь. Зеф, начав, никак не может остановиться. Всё произошедшее слишком долго давило на его хрупкое тельце. Он сжимает зубы, но слёзы льются и льются. Лей-линии неровно вспыхивают, словно его сущность собралась перегореть здесь и сейчас, проникшись нечеловеческим страданием кто, что напротив его, и тем, кто вокруг. Каларатри на секунду стряхивает свою всё ещё несовершенную форму. Пусть трансформации зашла достаточно далеко, ещё не поздно… Не поздно, хоть и очень тяжело. Голос смягчается. Половина лица претерпевает изменения: – Ну что ж ты… «Где я? Почему он плачет?» – Зеф, да ладно… – она протягивает к нему руки, и вдруг понимает, что не смеет прикоснуться к этому белому меху. Не этими когтями, с которых капает грязь, замешанная на крови и машинном масле. – Зеф, я… Он вытирает глаза и поднимает мордочку к страшному лику, из которого выглядывает лицо его наставника: – Над! Над, пожалуйста, Прекрати! Вернись к нам, ко мне! – Зефир… – её выдох пышет жаром, обжигающим его усы. – Я чувствую, как тебе больно и плохо, но пожалуйста! Осознание возвращается ко мне. Но то, что оно приносит с собой, нещадно придавливает меня к земле. Совсем мало времени. – Послушай меня, – я сглатываю. Слюна обдирает горло, словно заточка, – Пожалуйста, не плачь. – Не запрещай мне! Я улыбаюсь: – Прости. Я совсем забыла, сколько раз мне самой говорили то же самое. Но я сделала свой выбор. – Нет! Нельзя, не бросай… – Тихо, – я прикладываю к губам искорёженный трансформацией палец, – Просто послушай. Каждый раз, когда я тебе понадоблюсь, вспомни о чём-нибудь хорошем, связанным со мной. – Просто останься! – он почти скулит, его глаза вновь наполняются слезами. – Я не могу, – слова срываются с губ, словно камни. Как же мне хочется прижать его к груди и успокоить, сделать частью моего кровоточащего сердца, вернуть на место и никогда не отпускать, но я должна. – Над… – его слёзы просто нереальные. Ни разу не видела таких слёз. Словно шары из горного хрусталя. – Мне н важно, кем ты станешь по жизни, просто живи будь счастлив, Зеф, – быстро говорю я, пытаясь втиснуть в отведённое время как можно больше, – Только… Не превращайся во что-то, подобное мне. Я не прощу тебе, если ты… доведёшь себя до этого, – мне всё сложнее удерживать свою человечность на поверхности, и я собираю волю в кулак. Он снова и снова повторяет моё имя, как мантру, словно думает, что так он сможет меня удержать. – Воспринимай жизнь такой, какая она есть. Наслаждайся каждой минутой. Цени тех, кто дорог тебе. Не бойся любить до потери пульса, не стесняйся горевать если тебе плохо. Если сделал выбор – следуй ему до тех пор, пока ты в него веришь. Помни, чему… я тебя учила. Он хватается за голову, и меня захлёстывает волна нежности: – Снова болит? – Да… И тут я вижу причину. Каким-то краешком зрения, словно призрачное свечение. Но чтобы помочь, я… – Ты запомнил, что я сказала? Он кивает, не сводя с меня глаз с расширившимся от боли зрачками. – Ты доверяешь мне? – моё лицо начинает затягивать во тьму. У меня всего секунда, и я молю низкие небеса, под которыми я проклята, чтобы мне хватило. Не ради себя, а ради того, для кого ещё не поздно. Моё последнее «пожалуйста». Только… – Да, – отвечает мне фурр, внезапно перестав плакать. Ах, малыш, моя радость и гордость. Таким я тебя и запомню: серьёзного, подросшего, полного надежд и перспектив. Я исчезаю в наростах плоти. Улыбаюсь. И вгрызаюсь в его голову. – НЕТ!!! Вопль Дирка разрывает повисшую тишину. Зефир падает на колени, по его голове сбегает кровь. Впервые за много дней ему не больно. И он жив. Над была права, раны на голове только выглядят страшно. Как легко… Он протягивает лапу к двум царапинам, и, нащупав причину своих страданий, не может не улыбнуться. Так вот оно что… И тут в Каларатри попадают. Она изгибается дугой и разрывает своим рёвом небеса. Зефир вскакивает, оглушённый, растерянный. Машет руками, что-то кричит. В его наставникастреляла незнакомая ему женщина, похожая на греческую жрицу. Неужели это Сафо, та самая Сафо, стерегущая подходы к Неведомому Кадату? Каларатри изворачивается, достаёт стрелу. Рана серьёзная, она шипит и пузырится. Чтобы исцелиться, нужна пища, вот только… Она оглядывается. Зеф смотрит на неё. Если начать пожирать пространство сейчас, то это крохотное тельце в секунду будет раскрошено на кусочки. Какая разница? И всё же… И всё же… Она опускается на четвереньки, понимая, почему все мононоке рано или поздно дичают, возвращаюсь к животному состоянию. У зверей нет амбиций, нет излишеств. Они просто выживают. Они затягивают раны, переваривая в себе… …остатки человеческого. Сегодня я подчиняюсь своей судьбе, но не принимаю заложенное во мне разрушение. Здесь и сейчас, растворяя своё прошлое и перемалывая будущее, я запускаю грандиозную трансформацию. Каларатри теряет человеческий облик. У неё появляется хвост. Взъерошенные волосы становятся шерстью, ногти – когтями. Лицо вытягивается в морду, похожую на морду выдры или рептилии. Из лопаток вырываются зачатки кожистых крыльев, вирт трещит, пробуя зачислить это существо в свою коллекцию. Частями Мигрирующего она запирает себя в этом мире. Зрачки трёх глаз расширяются. Сужаются. Искры разума гаснут. Новорождённое чудовище поворачивает голову на замерших дримеров. И Сафо, которая и не думает стрелять снова. Невиданное животное напрягается, словно пружина – и пускается наутёк через Пустоши, лишь слегка коснувшись Зефира боком, покрытым жёсткой иссиня-чёрной шерстью.