Книга шрамов

– Раскурочивая его отвёрткой, ты ничего не добьёшься. – Помогла бы, раз такая умная! – огрызается из своего угла Вольфрам, – И вообще, почему «он»? – Живот. Мы в животе, – терпеливо объясняю я, располагаясь поудобнее и думая, чем бы заняться. Наша звериная рубка вздрагивает от очередной зуботычины в исполнении Вольфрам. – Помоги мне с этим! Я хочу наружу! – моя бывшая противница отбрасывает затупившуюся отвёртку и с ненавистью смотрит на утробу, не изволившую обзавестись хоть какой-нибудь вмятиной. – Мы не можем выйти наружу. Потому что зверь вокруг нас состоит из… Нас, – я развожу руками, извиняясь за повтор. – Да как… – она едва сдерживается, чтобы не чертыхнуться, и затем выдыхает, – Ты собираешься сидеть вот так, сложа руки? Я смотрю на свою компаньонку по несчастью и вдруг, неожиданно для себя, улыбаюсь. – Чего скалишься? – бурчит Вольфрам и чуть заметно краснеет. – Тебе ведь едва исполнилось восемнадцать, верно? В твоём возрасте я тоже отчаянно сопротивлялся вместо того, чтобы просто сделать паузу и набраться сил. – Научи меня, бабуль, – она с размаху плюхается рядом, скрипя поршнями. Я хмыкаю: – Наша внешняя оболочка ведёт себя схожим образом с животным. Она будет охотиться, есть и спать. Она блокирует нас, поскольку ты сопротивляешься. Если продолжим – она переварит нас без остатка. Думаю, поэтому остальные мононоке умирали через год после перевоплощения. Они сопротивлялись и сходили с ума от невозможности вырваться. – Но мы должны вырваться! Я замечаю её неловкость при использовании местоимения «мы», но думаю, вскоре она привыкнет. – Если мы вырвемся, то станем аурора бореалис. Растворимся в вирте раз и навсегда, ибо наше ментальное тело… – я тычу пальцем в утробу, на ощупь похожую на силикон. – Ну класс, – заявляет моя несостоявшаяся врагиня, потирая ёжик волос, – Идеи? – Если наша новая аватара напортачит, скажем, зайдёт не туда или съест кого-нибудь не того, на неё объявят охоту. И уничтожат без суда и следствия, – я развожу все четыре руки, чтобы подчеркнуть масштаб проблемы, – Мы должны заслужить её доверие, чтобы хоть как-то контролировать. – То есть… Ты разработала план, пока я, словно идиотка, ломилась в пустоту? – Констатировать такое будет слишком нескромно с моей стороны. Вольфрам фыркает. Я первый раз вижу её искреннюю улыбку. Правда, шифруется она моментально: – Хорошо, сделаем по-твоему. Но сколько мы продержимся? – Если не чокнемся и образуем стабильную систему, то, пожалуй, довольно долго. – А потом? – Не могу сказать. – И всё же. – Все истории о мононоке заканчиваются смертью, – тру подбородок я. – Тот мальчишка… Твой ученик. И твоя сестра… – Я бы не хотела, чтобы они меня нашли. А ты хочешь, чтобы тебя спас ДиЭ? Она решительно мотает головой: – У братца теперь своя семья. Ему ни к чему обуза вроде меня… Но вот что я тебе скажу: я не собираюсь ложиться и помирать из-за того, что не хочу быть спасённой! Возможно, выход существует. Просто раньше до этого никто не успевал додуматься. – Вполне возможно, – киваю я. – Так… И чем мы займёмся сейчас? – Партию в го? Вольфрам тут же протестующе хмурится: – Поделать какое-нибудь занудство мы всегда успеем. Может… – она вздыхает так тяжело, что мне кажется, будто на неё свалилась ответственность за все закидоны человечества. Но нет. – Может что? – Ну, знаешь… познакомимся получше, – она потирает рукой предплечье, – Ты обо мне узнала. Так что беш на беш. Я выпрямляю спину. Это важный момент, который определит наши дальнейшие отношения. – Что ж. Ты доверила мне сокровенное, я доверю тебе кое-что равнозначное. Я покажу тебе тех мужчин, которых любила. Вольфрам вздёргивает брови от неожиданности. Я развожу руки и сотворяю в них образ. Говорю имя и то, что связывало меня с этим человеком. Моя первая любовь, приведшая меня к перерождению и возникновению меня с Голем, вторая, оказавшаяся иллюзией богов Неведомого Кадата, и… – Постой, дай на него взглянуть. Этот… – она присматривается, – Его глаза… – Совсем как у кошки, правда? Зелёные, – я бережно глажу видение кончиками пальцев, – А ещё две крапинки в левом глазу, жёлтые, как латунь. Если бы в глазах надлежало топиться, покончила бы с жизнью в одном из этих озёр… Прости, я несу чушь. Наверное, это от того, что я всё ещё его люблю. С ним мне было… теплее, чем с теми двумя. – На вид он довольно тощий, – потирает подбородок Вольфрам. Поняв, что она имеет в виду, я задорно улыбаюсь: – О, да, как акация во время засухи. Но при этом, каждый раз обнимая его, я ощущала… тепло. – А потом? – моя собеседница начинает говорить тише, проникнувшись моментом. – Как заведено. Все истории заканчивается смертью. А я уже давно поняла, – я добавляю немного энергии к образу и обнимаю недооформившееся облачко образа, зарываясь носом в ямку между изгибами челюсти и шеи, – Что любовь похожа на бабочку и должна умирать рано, в самом своём расцвете. Иначе она превращается в растрёпанное ничто, на которое жалко даже смотреть. И всё же… Какой же он был тёплый… – Несмотря на это, – Вольфрам хмурится, пока я глажу указательным пальцем губы, которые так и не смогла поцеловать, – Он стал последней каплей. – О, нет. – Да. – Нет-нет-нет, – я беру в ладони призрачное лицо, будто спорю не с Вольфрам, а с тем, кого едва ли увижу снова, – Он был по-настоящему замечательным, слышишь? Со всем набором закидонов и тайн, даже после того, как я его раскусила… После всего. Он был замечательным, тонким и чутким человеком, похожим на тех двоих только тем, что тоже не понял, чего он хочет. Я надеюсь, что решение, которое он примет, не заставит его жалеть. – А ты жалеешь? Я поворачиваюсь к ней и улыбаюсь, тепло и искренне: – Не жалею. Ни о чём. Ни единой секунды. Ни одно мгновение, что провела рядом с ним. – Ты превратилась в чудовище, – напоминает мне собеседница. – Я всегда была им. Всего лишь вывернула шкуру другой стороной, – пожимаю плечами я, – Быть самой собой не очень-то и страшно… Что такое? – Мне показалось, что что то шуршит… Всё, уже не слышно. – Наверное, ничего особенного, – я последний раз глажу свое видение по щеке и заставляю его исчезнуть, конечно, не навсегда, ведь его образ теперь – неотъемлемая часть моей сущности, и так будет до моего последнего вздоха. – Ты стала мононоке, пережив троих, – внезапно произносит Вольфрам, – Я – одного. Ты… сильнее меня. Я отрицательно качаю головой: – Мы ведь уже говорили об этом. Дело не в силе. Всё зависит от восприятия. Во всяком случае, – я протягиваю Вольфрам руку, – Давай выживем здесь. И мы скрепляем наш новый договор, а с ним – наши шрамы, свежие раны и чувства – дружеским рукопожатием. Наружное чудище переходит мелкий ручей. Встряхивает зачесавшимся зачатком крыла и отбрасывает задней лапой листочек с единственной строчкой на нём: Je ne regrette rien