"Плохой" мальчик, "хорошая" девочка

      Мне бы давно стоило догадаться, что ребята, вроде орков, к боли будут относиться с величайшим презрением и пренебрежением. Конечно же, они не отбитые на всю голову «бойзы», чтобы этими самыми головами меняться на операционном столе, но и врождённую — «расовую» — брутальность ногтем тоже не раздавишь. А когда у тебя ещё и болевой порог от природы задран повыше, чем облака, и теряется где-то в стратосфере — то терпеть могут даже младенцы.       Хотя, про новорожденных «стоиков» это вряд ли, конечно, хотя было б даже забавно. Но вот местные орки просто обязаны «пить» боль, как аристократы пью утренний кофе: с надменным презреньем на мордах и деликатно оттопыренными мизинчиками.       Не ударила в грязь лицом и Бьювина. Её так «вштырило», что орчанка аж посерела от нахлынувшей боли, но не издала ни звука. Даже не пошатнулась!       Следя за тем, как от напряжения мелко дрожали её руки и ноги, как судорожно дёргались набухавшие под кожей мускулы, как вздувались вены, как сжимались кулаки-молоты, и каким спокойным оставалось лицо орчанки, я мог только завидовать такой удивительной выдержке. А ещё спустя пару минут «покерфейса» посреди ужасающей пытки даже начал в тайне надеяться, что повариха — какой-то орочий уникум. Если же все зеленокожие под этим небом действительно настолько хороши в контроле над своим телом, таким можно только восхищаться и тяжко завидовать.       Что касаемо зелья, оно сработало на «отлично». Даже с перебором, я бы сказал. Разумеется, никому из нас двоих и в голову не пришло сделать предварительные замеры — всё случилось слишком уж быстро — но этот блядский треск растущего тела мне и в гробу будет сниться!       Даже без измерений было заметно, что орчанка сильно «выросла». Вымахала, как опара на дрожжах. И без того мощное тело тяжелоатлета под три метра ростом, лишь отдалённо походившее на женское, словно бы вздулось на добрую четверть от прежних объёмов. А может и на всю треть!       Случилось это за жалкие секунды и со стороны выглядело откровенно пугающим. Эффект от трансформации был настолько силён, а естество Бьювины так охотно откликалось на импульс перестроения, что у неё буквально за десяток секунд «высохли» титьки и задница!        Груди женщины сперва сильно провисли, пустыми кожаными мешками обмякнув чуть не до пупа, как уши спаниеля. А потом даже дряблая кожа начала «усыхать» — за ненадобностью зелье обращало и её в мышцы, мышцы, мышцы! Организм использовал все запасы — о бюстгальтерах повариха могла благополучно забыть.       Квадратную, откормленную на казённых харчах задницу постигла та же участь и последние округлые мягкости, укрытые армейскими штанцами, окончательно сменились крепчайшей мышечной тканью. На этой жопе теперь можно было гвозди ровнять.       Я видел всё — полуобнаженная Бьювина даже не помышляла хоть как-то прикрыться. Не обращая внимания на боль, она нерушимо стояла, словно колосс, сжимая могучие кулаки и сияя кровожадной ухмылкой. То, что она тоже это видела — на глазах «усохшие» титьки — и то, что она чуяла, явно было по нраву громадной зеленокожей бабище.        Хотя внешне от женщины в поварихе теперь уже мало чего оставалось. Если бы не вагина и уже весьма скромные сисечки — так, просто «припухлости» под сосками — которые поди заметь на фоне безумного рельефа мускулатуры, то Бьювина была бы похожа на обычного мужика орка.        Я выждал ещё немного, убедившись, что тётка — а тётка ли уже? — не собирается падать в обморок и скоропалительно помирать в кровавом взрыве. Не надо мне такого. Но раз она в норме, то и задерживаться смысла нет.       Нелепо козырнув, я направился к выходу из посёлка.        — Постой… — тяжко, болезненно просипев, окликнула меня женщина.        Ага, всё ж и она не из железа? Вон как пыхтит от натуги? Ну, слава тебе яйца — не «сверхчеловеки» вокруг…        Самолюбие слегка унялось, я обернулся и вопросительно кивнул:        — Болит чего?.. Хотя, тупой вопрос. Ну, в смысле, хреново тебе?.. А это ещё тупее… В общем, за доктором-то бежать? Говори сразу, к кому, а то предупреждаю — Кайгаса сейчас Пенбинку ебёт и до неё наверняка будет не дозваться…        — Постой, — отмахнувшись, повторила уже более внятно орчанка и неуверенным шагом направилась к своему жилищу.       Я тут же встрепенулся:       «О!» — с предвкушением усмехнулся следя за качанием квадратной, как бетонный блок, задницы мускулистой бабищи. — «Так она мне дать чего-то хочет? Зелье-то, вроде, оплачено — за проволоку, как уговаривались. Но если на эмоциях чего подарит — не откажусь ни разу». * * *       Бьювина приволокла бидончик для молока, громыхающий крышечкой. Я чуть не выругался, как его увидел.       «Его отдать хочет? И нахрена мне эта погремушка?»       В руке орчанки покоился обычный такой эмалированный жбанок с крышкой и проволочной ручкой. Он как две капли воды походил на те бидончики, что застала одна из моих «линий» прошлого. Даже, кажется, неказистый оранжевый цветочек на боку и сколы белой эмали по верхнему краю были всё те же, из детства.       Эту тару я давненько видал у Бьювины. Она с ней ходила в горы до ледника и приносила в жбанке немного льда, потому как любила пижонисто пригубить охлажденное пойло Пенбины в промежутках между озверелой рубкой мяса. А теперь выпить со мной хочет, «обмыть» трансформацию?       Да, результат у тётки — на лицо. Да и на лице тоже — одной «поллитрой» спиртного тут не отделаешься. Дивно, что Бьювина вообще не вопит от радости после такого.       А от выпивки я, пожалуй, откажусь — не хватало «накидаться» с утра, чтобы меня невменяемого потом волки сожрали.       Орчанка протянула бидончик, хотя продолговатый эмалированный «стакан» литра на полтора в её лапище больше походил на обычную кружку.        — Не, я пас, — пришлось намекнуть устно.       Невербальные сигналы до женщины пока доходили туго, и я помахал руками, выражая мягкое отрицание, чтоб не обидеть бабищу. Но та только хмыкнула.        — Балда, — с ухмылочкой пробормотала она и одним движением опрокинула бидончик горловиной вниз.       Крышка звякнула о случайно подвернувшийся камешек и на землю с шелестом высыпалась гора колотого льда. Добрая такая куча, раза в четыре больше, чем могло бы уместиться в этом нелепом бидоне!       До меня начало доходить. Как молнией блеснула догадка.        — Зачарованый? — восторженно прошептал я, сухо сглотнув.       Орчанка просто кивнула. Сунула бидончик мне в руки и наконец-то тяжко осела на невысокую колоду-скамью, переводя дух. Начала себя ощупывать, но оно и понятно.       Я таращился на чудесную тару, а бабища таращилась на бугры своих мышц, чудовищно выпиравших под кожей и словно норовивших покровы прорвать.        — У меня больше нихрена нет, — заговорила женщина. — Нечем возместить цену зелья…       Бьювина привстала и неловко перебирая руками по краю колоды для рубки — взрывообразно окрепшие пальцы были словно чужие — обернулась ко мне спиной. Завозилась с брючным ремнём, туго впившимся в талию.       В конце концов, тонкая пряжка пала под натиском орочьей настойчивости и просто лопнула, ослабив хватку. С мокрыми от пота штанами тётка поступила также жестоко — даже не предприняла попытку их снять и одним взмахом просто разодрала на две половины. Одежонка всхлипнула в предсмертном треске и ветошью полетела в стороны — одна штанина чуть в котёл не угодила.       Оказалось, что на Бьювине были тончайшие трусики, выглядевшие до комичного нелепо на квадратной жопе из первосортного мяса. К тому же они тоже были навылёт мокрые, так что бабища оказалась всё равно, что голая. Впрочем, это «всё равно» продлилось только секунду — труселя постигла та же участь, что и штаны. Их Бьювина тоже порвала, лопнув вовсе одним пальцем и отшвырнув изувеченную белую тряпочку прямо в огонь       Орчанка обернулась и в два шага приблизилась к столу, заваленному разделочными ножами и топориками. Сгребла весь этот режущий скарб в сторону и облокотилась на столешницу. Завиляла квадратной, мускулистой задницей, распространяя ароматы взмокшего женского тела.        — Я твоя на трое суток, — сказала она, оглянувшись через плечо. — Еби, как хочешь — разрешаю делать, что угодно. К волосам только не прикасайся — покалечу. А в остальном, хоть бей, хоть мочу пить заставляй, хоть ребёнка мне заделай — ничего не скажу…       Судя по голосу, тётка была настроена очень серьёзно. И я, может быть, даже и согласился б — оскорблением будет отказывать в ответ на такое «широкое» предложение. Да только Бьювина окончательно выпала из «пула» моих предпочтений. Слишком уж мясистой стала эта бабца, растеряла большую часть остатков той женственности, что ещё были при ней до приёма «зелья Силы». Почти перестала быть женщиной, не став при этом мужчиной.       Я аккуратна поставил жбанок на землю — моё ты сокровище! — и направился к орчанке. Мягко шлёпнул по её голой заднице, едва не ушибив ладонь о крепчайшие мускулы. Попа Бьювины — если этот мясной валун всё ещё имел право так называться — практически не возбуждала. Скорее, приятно волновала лишь решимость орчанки, готовой предоставить своё тело в полное моё распоряжение.        — Не надо таких жертв, — усмехнулся я, похлопывая по филею поварихи. — Подарка вполне достаточно, а свои ягодички прибереги для случаев поважнее…       Моя рука легла на её каменный, непривлекательный зад. Повариха выпрямилась, сразу же отбросив попытки уговаривать или настоять на своём, но и не торопилась одеваться. Она обернулась и глянула под руку, потому как макушкой я был чуть повыше её пупка. На плечо мне опустилась ладонь и неожиданно мягко потянула к себе, и я коротко ткнулся носом в кубики пресса на «деревянном» животе поварихи, чуя ароматы её естества.        — Мили, ты действительно не хочешь меня? — с всё той же серьёзной миной спросила орчанка. — Я ведь почти этот, как его… «Договор общественной собственности» тебе предоставила. Полный карт-бланш.       На моих губах проступила улыбка. Свободная пятерня двинулась вверх, с ходу окуная пальцы промеж влажных губ пухлого влагалища. Орчанка даже не дрогнула и только усмехнулась, а я почуял, как её интимные мышцы коротко сдавили мои пальцы во влажной, жаркой ловушке.        — И только посмей сказать, что не хочешь надругаться над этой шикарной пиздой, — иронично проворчала тётка. — Я умею такое, пацан, что твоей Кайгаске и во влажных снах не приснится…       Я стиснул пальцы в горсть, хлюпая влагой и сжимая в пригоршню клитор теперь уже, наверное, очень близкой подруги. Мягко сдавил большой «мамин хуй», размерами перегонявший головку моего же собственного члена. Принялся потихоньку его мять и массировать, следя за реакцией женщины.        Бьювина с дрожью вздохнула и прикрыла глаза, стиснув моё плечо так, что едва кости в суставе не хрустнули! Но сделала это не со зла, а потому что ещё плохо могла контролировать обновлённое тело.        — Глубже… — хрипло прошептала она.       Тётка двинула бедром, чуть отставляя мускулистую ногу и открывая полный доступ к жаркой щёлке. Хотя тут эпитет «трещина» был бы намного уместней.       Я усмехнулся и стиснул пальцы в кулак, резким толчком вбивая его до запястья в мясистую пиздень мускулистой орчанки. Вульва пошло хлюпнула, глотая «снаряд» и брызгая смазкой в ответ. А мой кулак протяжным движением двинулся дальше, окуная руку почти до локтя и не без труда побеждая нараставшее давление интимных мышц.       Бьювина только ойкнула от удовольствия, жадно обхватив мою руку вагиной. По коже заструились капельки влаги — здоровенная баба и «мокрядь» разводила в адекватных габаритам масштабах.        — А может всё же потрахаемся? — непривычно, басом захихикав, тихо простонала Бьювина, опуская довольный взгляд. — Выебешь меня кулачком, м-м-м?..        — Не, — усмехнулся я в тон и медленно потянул руку наружу, намеренно растопыривая внутри пятерню, как лопасти якоря, чтобы подразнить верзилу. — Ты уже слишком велика для меня.       Влагалище опять тихо хлюпнуло, выпуская из сладких уз мокрую ладонь и роняя на землю тонкие вожжи маслянистого секрета. Я тотчас сунул пальцы в рот, незамедлительно пробуя орчанку и её бафф.        — Ну, как? — улыбнулась Бьювина, прекрасно понимая, что я задумал.       Мне же отвечать расхотелось — намерение куда-то идти здорово поколебалось в этот самый момент. Ведь даже не смотря ни на что, невзирая на гротескно-мускулистые абрисы тела её женская «суть» осталась нежной и соблазнительной! Едва уловимый, но восхитительно пошлый аромат влажной девчонки мигом вскружил голову, а бафф бешеной силы, хлынувшей в тело, отнял дыхание на пару секунд.        Я наклонился и просто прильнул губами к пухлой вагине, жадно вбирая сочащиеся капельки липкой девичьей амброзии. Стиснул пальцы в кулак и, не сдерживаясь ни на «йоту», со всей дури врезал орчанке в пузо, ударив у себя над головой.        Как в бетонную стену кулаком треснул — Бьювина лишь улыбнулась, но «просьбу поняла» и податливо рухнула на скамью. Задрала ногу, вскидывая пятку на стол. Громадная лапища опустилась мне на затылок, мягко вжимая лицо в горячую, пошлую дыру посреди женского мяса. А я понимал, что это банальная смазка, но не мог ничего с собой сделать, настолько хотел окунуть язык в недра Бьювины.       Когда мой язык завибрировал вокруг здоровенного клитора — реально, будто член отсосать собирался! — орчанка довольно заурчала и даже принялась помогать. Опустила пальцы к промежности и развела в стороны половые губы, покорно открывая святую святых.       Я чмокнул жаркое устье «king size» влагалища — чёрт, начинаю понемногу завидовать тому члену, что сумеет удовлетворить эту пиздень! — и не без удовольствия обхватил губами набухший внушительный клитор. Принялся бесстыдно хлюпать и чавкать, упиваясь моментом.        Бьювина сладко вздохнула.        — Малыш, даю тебе последний шанс, — пробормотала она, поглаживая свободной рукой по моим волосам.       Я звонко чмокнул влагалище здоровенной орчанки — будто с возлюбленной на прощание поцеловался — и наконец-то отклеился от пухлой пизды. Принялся облизываться, словно кот, отведавший свежих сливок.        — Ты не в моём вкусе, малышка, — усмехнулся, глянув снизу вверх. — Если б у тебя жопка осталась посочней или был бы член…       Запоздало обрушилась мысль, что сравнивать женщину с футанари в обществе орков — идея не лучшая. Но Бьювина не оскорбилась.        — Вот уж дудки, — хищно оскалилась она. Мягко оттолкнула меня и принялась шарить рукой в стороне, нащупывая свой передник. — Я абсолютно довольна своей бабьей породой.       Здоровенная лапища непринужденно пошлёпала по мокрой пизде, оглашая округу влажными звуками.        — Хотя, что объяснять? Ты ж мужик, и даже не понимаешь, как это сладко — чуять член во влагалище. Так что даже не фантазируй обо мне в эту сторону, мелкий…       Она быстро «оделась», накинув петельку передника на шею. Тремор от преображения уже отпускал и движения женщины становились плавнее и чётче. Она двумя пальцами выудила из кармашка на переднике чистый платочек, неведомом каким образом оказавшийся не заляпанным кровищей, и протянула. Прока я утирался — добавила:        — Мили, может, я у тебя хотя б отсосу? — Бьювина открыла рот, показывая мокрый язык.        — Не нужно…       Женщина игриво улыбнулась, поиграв бровями.        — Только не говори, что стесняешься своей пипирки, эльф?        — Не в этом дело.        — Да ладно, — отмахнулась Бьювина.       Присела на скамью, оказавшись всё равно выше ростом, и игриво так ткнула меня в грудь пальцем, чуть не сбив с ног.        — Мы когда с братом мелкие были, я навидалась на его корнишончик, столько раз у него в рот брала, — сказала она с подозрительно мечтательной усмешкой. — Не тушуйся — крохотным писюном не оскорбишь…        — Да говорю ж, не в этом дело.       Я помедлил секунду и решил честно рассказать о непредсказуемой мощи своего баффа. Чёрт его знает, как он мог подействовать на орчанку, только-только отведавшую «зелья Силы»?       Хорошо, если она просто ощутит некий общий прилив сил и разъебёт кулаками, допустим, колоду для рубки мяса. А если сбрендит и начнёт крушить вообще всё подряд? Или тупо взорвётся от переизбытка магических сил? Бьювина в использовании «колдунства», как Кайгаса, замечена не была, но что если мой бафф пробудит и в ней некие силы, с которыми повариха не справится?       Я честно озвучил свои мысли, опасения и понял, что не прогадал. Бьювина лишь плечами пожала и сказала, что нихрена не поняла в этой алхимической дребедени, а потому верит мне на слово. Лишь попросила — могучая орочья баба скромно просила! — как-нибудь продать ей ещё одно зелье. Или парочку. А вообще — всё, что будет.       «Куда уж больше?» — думал я, глядя на монструозный рельеф мускулатуры орчанки.       Но она очень просила и уже прямым текстом предлагала себя почти что в рабыни в обмен на чудесное снадобье.       Напоследок мы с ней поцеловались. Вернее, эта громила навалилась с медвежьей хваткой и добрых пять минут поила слюной, исследуя глубины моего рта языком. Рожа вблизи у неё была уже жутковатая, если честно, но язычок — язычище, бля! — оказался восхитительно нежным и сладким.       Как оказалось, это было сделано с умыслом.        — Чтобы твоя Кайгаска приревновала, — усмехнулась Бьювина. — Не благодари…        — Зря старалась, — я хмыкнул в ответ, утирая платочком слюни со щёк. — Она только от моей задницы прётся. Если бы ты туда поцеловала…        — Хуюшки! Поздно, твой поезд ушел, — орчанка щёлкнула пальцами, рывком выпрямляясь с довольным оскалом. — Я предлагала — ты отказался. Теперь вали нахер и приходи в следующий раз с новой порцией снадобья.       Мне такое отношение немало польстило, ведь я давно допустил большую ошибку, но за неё до сих пор не был наказан — вскрыл свои кое-какие уменья в алхимии, но остался цел и сохранил свободу. Бьювина ведь могла запросто отобрать всё, что у меня имелось при себе — она была тупо сильней и до «трансформации». А после грабежа отвела бы к Кромгрокку, где меня посадили б на цепь или как-то иначе принудили работать на клан. Смогла бы Кайгаса выступить против своего клана в попытке меня поддержать? Да и вообще, посчитала бы нужным так рисковать ради меня судьбой ребёнка?