Исправить всё

Сегодня была ровно неделя с ухода Алены. Неделя, как Саша ходила злая, потерянная, пустая, сломленная. Не разговаривала ни с кем, кроме тренеров, как огня шугалась людей вокруг, игнорировала реплики в свою сторону и пропускала мимо ушей просьбы. Саша была тенью. Тенью, над которой призраком витала чертова серебряная медаль олимпиады. Она, даже не будучи рядом, давила на шею, сжимала в тиски, молотком стучала по голове и трещоткой отдавалась в мышцах. Осознание еще не пришло, а обида еще не отпустила. Подвешенное состояние. Все это усугублялось потерей любимого человека и Аней. Над Щербаковой Саша отчетливо ощущала отлив золота. Она как наяву видела золотую медаль у нее на шее, отчего как бешенная убегала прочь, как только в коридоре начинали блестеть карие глаза. И Аня это видела, четко понимая, почему Саша бегает испуганным щенком по коридорам «Хрустального», стараясь встречаться с ней как можно реже. Аня видела, как она смотрит в область груди и болезненно отворачивается, неосознанно рукой проводя по месту, где предположительно должна находиться медаль. Аня видела, что для Саши это был простой кусок железа на ленте, которой она с удовольствием бы себя задушила. Хотя ей и не приходилось утруждаться: лента и так заботливо обхватывала шею, заграждая путь кислороду и спокойной жизни. Аня видела, какие мучения она доставляет до сих пор дорогому для нее человеку одним своим видом, присутствием, запахом духов. Каждый раз, когда в ледовый дворец заявлялись очередные компании, желающие ее поздравить, Щербакова испугано оглядывалась, надеясь, что Саша не услышит эту больную фразу: «Поздравляем тебя с золотом, Олимпийская чемпионка!». Нет, она не то что не хотела это слышать. Она боялась. Это золото было слишком больным. Слишком неправильным. Все должно было быть по другому. Но все было так. Саша день за днем болезненно кривилась при виде нее, пытаясь где-то спрятать мечущийся взгляд, поджимала уши при упоминание главного старта четырехлетия и до боли сжимала кулаки, впиваясь ногтями в кожу, молча переживая всю болезненную пустоту. Саша бы повисла на Алене, рассказывая, как ей противно видеть серебро дома, но она сама ее оттолкнула. Саша бы плакала Ане в плечо, сжимая от безвыходности ее футболку в руках и говоря, как ей не хватает Косторной, но Аня приносила еще больше боли. Саша бы кричала в подушку, захлёбывалась в слезах, честно отвечая на вопросы мамы, что ей отвратно от самой себя и своих поступков, но мама не должна была переживать и знать все тонкости израненной расставанием и олимпиадой души. Но желание биться об стену и кричать на максимуме Герц не уходило, но и не могло быть исполнено. И это Аня тоже читала в ее глазах. В эту очередную бессонную ночь Аня снова и снова крутила в голове эти мысли, пытаясь прийти к какому-то решению. Но не было ни одного, кроме очевидного для нее. Ей надо уйти. Ей нужно перейти в другую группу, на другой каток, к другому тренеру или вообще переехать в другую страну, только не мозолить глаза Саше, делая больнее. Чтобы ее не бесил этот отлив золота, чтобы она не боялась заходить в раздевалку и чтобы вездесущие болельщики Ани не появлялись на глаза с очередными поздравлениями. Чтобы она могла спокойно ходить по коридорам, не прятать глаза в лед и не коситься в зеркало на хореографии. Чтобы Саша ее больше не видела. И это решение показалось таким логичным и очевидным, что Аня удивилась, почему оно не пришло раньше. И оно одновременно было таким страшным и пугающем своей неизвестностью, что хотелось спрятаться от собственных мыслей под одеяло и не выглядывать вплоть до момента, пока все не решиться. Но оно не решиться, пока сама Аня это не решит, что тоже пугало до смерти. И Щербакова стала думать. Думать, взвешивая все за и против. К сожалению, против на ее стороне оказалось больше: осуждение общества, неизвестность, однозначно потерянная репутация, и, скорее всего, форма. Еще потеря единственной возможности вернуть все на круги своя и, вероятно, обида и непонимание со стороны тренеров. Скоро уже бывших тренеров. Однако стойкий синдром спасателя, даже если он и не являлся таковым, не давал наплевать на чувства самого близкого человека и давить каждый раз на него, не осознавая этого. Быстрым движением, будто отгоняя все мысли, она взяла телефон, судорожно разблокировала его и нашла нужный номер. М-да, время близиться к часу ночи. Но какая разница, сколько времени, когда решаются такие вопросы? — Ань, все нормально? — Алена, видимо спала, что было весьма удивительно во всей ситуации. Спать было сложно. — Нет. — голос Ани был хриплым и дрожащим. На том конце молчали. Аня тоже молчала, не зная, как объяснить все мысли одним предложением. Странное ощущение, что обе прекрасно понимают, к чему ведет диалог, вдруг образовалось в головах обеих. — Саша. — Алена не спрашивала. Это было утверждение. — Саша. — подтвердила Аня. — Мучается? — Тонет. — Значит оттолкнется ото дна. — Или захлебнется и не вынырнет. — Не знаю. А ты? — Мне кажется, я ее топлю сильнее. — Ань, не смейся. Это ее проблемы и ее демоны. — Ален, она меня ненавидит, — голос Ани стал тише. — Слишком громкое слово. — Недолюбливает? — Бесится. Перебеситься, все пройдет. — Я не могу на нее смотреть. Она не может меня видеть. Дешевая подростковая драма, — усмехнулась Аня. — Во всех драмах в основе лежит жизнь. — Это не жизнь, а сплошное разочарование. — Это и называется жизнь. Снова тишина. Алена ждала цели звонка. Аня обдумывала сказанное. — Я хочу перейти. — Хочешь? — Да, Косторная определенно чувствовала, к чему все идет. — Мне надо перейти. — Зачем? — Чтобы она не мучала ни себя, ни меня. Нам нужно разделиться. Это слишком тяжело. Она видит во мне только золото. — Дай ей остыть. — Мы остынем по-отдельности. Не так ли проще обеим? — Я не знаю, как будет проще вам. — Ты думаешь, это не правильно? Внутри Ани бушевал ураган. Как борьба огня и воды. Неизвестность, необходимость, страх, решительность — все смешалось в одну кучу. Аня неосознанно ждала от Алены ответа на вопрос «что мне делать?». Алена ответа не давала. — Я думаю, ты вправе решать сама. Я поддержу. — Спасибо. Явно не то, чего Аня ждала, но точно то, что помогло. Алена будет рядом, и от этого становилось легче.

***

Утро выдалось тяжелым. Ночью Аня уже точно решила, что будет делать, но самым сложным оказалось оповестить даже не тренеров, а семью. В воздухе витало напряжение, хотя, возможно, это утро так ощущалось только Аней, потому что родители мило беседовали на кухне, обсуждая очередные скучные телепрограммы. Аня остановилась в дверном проходе, глубоко вздохнула и решила не задерживать разговор, которой однозначно состоится. — Я хочу перейти в другой тренерский штаб, — четко и громко произнесла она. Разговор родителей резко умолк. — Мне показалось? — Станислав повернулся к дочери, приподняв бровь. — Нет. — «Главное казаться уверенной». — Доченька, ты что? — Юлия непонимающе посмотрела на мужа, который тоже не особо понимал, что происходит. — Я хочу перейти к другому тренеру. — Ань, ты хорошо подумала? — отец не сводил с нее глаз. — Да, я уверена, — «Нет, черт возьми, не уверена». — Анют, что-то случилось? — Мать сопереживающее посмотрела на нее. — Да, мне нужен другой тренерский состав. — А причина? Аня застыла. И вот какую причину назвать? Не могла же она сказать, что по коридорам «Хрустального» ходит тень Александры Трусовой? — Я выросла из их тренировочного процесса, мне нужны тренеры, которые будут считать меня за взрослого состоявшегося спортсмена, а не за маленькую дурочку. — Не дурно, хорошо придумала. — А ничего, что эти тренеры тебе золото на шею повесили? — Станислав определенно злился. — Ничего. Я им за это благодарна и хочу идти дальше. — Это абсурд. — Это желание взрослого человека. Хочу, чтобы считались с моим мнением. — Я против. — Пап, мне не пять лет, я могу самостоятельно принимать решения, которые напрямую влияют на мою жизнь. — Хорошо. Просто знай, что я против. — Спасибо, — буркнула Аня и вышла из дома. Непривычная раньше, но обычная сейчас атмосфера напряженности сопутствовала всех обитателей ледового дворца. Уже привычное молчание, красноречивые взгляды и скрип льда — вот что царило в «Хрустальном» с конца Олимпиады. Молчание давило и лишь еще сильнее укрепляло в голове Ани решение о переходе. Эти мысли еще сильнее подогревало присутствие Трусовой с недовольным лицом ходячего мертвеца. Щербакова еще раз оценила купленный в пути букет пионов. — Этери Георгиевна, можно? — Аня стучит в кабинет главного тренера, неловко заглядывая внутрь и мысленно благодаря всех богов, что в кабинете нет никого, кроме нужного ей человека. — Проходи. — Тутберидзе отложила какие-то документы в сторону, всем видом демонстрируя готовность к разговору. — Я не особо уверена, как начинают такие диалоги… — Аня покрутила букет в руках. Тренер нахмурилась. — Поэтому буду говорить прямо, как есть. Я собираюсь сменить тренерский штаб. — Причина? — Да чтоб его. Почему все вокруг спрашивают одно и то же? — Я не хотела бы вдаваться в подробности. — Почему-то ей Аня не могла повторить то, что сказала родителям. Но и правду озвучивать не собиралась. — В прочем, я и так предполагаю, что это за причина. — Не думаю. — Ань, мы ведь хоть и тренеры, но не слепые, — Тутберидзе тепло улыбнулась, — Я знаю, что твоя причина передвигается по льду как зомби. Но, раз ты не хочешь это обсуждать, я не настаиваю. — Спасибо. — Почему-то было стыдно. Аня прятала глаза в букете цветов, перебирая пальцами лепестки. — Это, кстати, Вам. Спасибо Вам за все. За то, что взяли меня, что верили в меня, что ругались, что помогали. Спасибо Вам за Олимпийские игры. И за медаль тоже спасибо, — тихо добавила она, протягивая цветы. — За такие медали не благодарят, Анют. Это твои кровь и пот, твои потери. С такими медалями гордо поднимают голову, а благодарят за помощь, — Этери поставила букет в вазу, так же став играться с цветками. — Тогда спасибо за помощь. — В глазах начали скапливаться слезы. — Пожалуйста. Ты же не хочешь уходить, верно? — Тренер посмотрела прямо в душу, окончательно сбивая всю решительность. — Не хочу, — призналась Аня. — Но оставаться не можешь. — Не могу. — Двери «Хрустального» всегда для тебя открыты. — Я знаю. Было больно. От осознания того, что она делает, от пустоты при уходе, от понимания, что она больше не тренируется здесь. А еще было больно от теплого прощания с пока еще ее тренером. Лучше бы на нее кричали, обижались, оспаривали решение, а не вот так тепло обнимали, вытирая с ее щек слезы. Лучше бы Тутберидзе было все равно не переход, но лишь бы она не звонила сейчас в ненавистный штаб конкурентов и не узнавала с теплотой в голосе, могут ли принять Аню. Только бы она не смотрела так, сообщая, что еще примут с радостью. Еще бы, действующая Олимпийская чемпионка. Слишком неприятно от своих же действий. Не так она хотела жить с золотом. — Ты не останешься на лед? — Нет, тогда не смогу уйти. — Лично попрощаешься с ребятами? — Да. Потерянная Аня с документами в руках и невозмутимая Этери Георгиевна входят на каток. Вся группа уже разогревается на льду, когда замороженный воздух прорезает резкая фраза. — Девочки, подъезжайте сюда! Несколько пар глаз недовольно переглянулись, кто-то что-то буркнул под нос, Даша и Камила непонимающе смотрели на Аню, стоящую рядом с тренером, и лишь Саша в стороне смотрела на всех пустым взглядом. — Аня переходит в другой тренерский штаб. На льду стало шумно. Волна шепота пронеслась по группе. Аня кидала взгляд куда попало, только бы не на людей. Как в тумане она отвечала на все пожелания удачи, обнимала Дашу и Камилу, которые не задавали вопросов, и так все прекрасно осознавая. Как в тумане видела стеклянные зеленые глаза, неотрывно смотрящие на нее в немом шоке, различая в них только глубокую разбитую тоску и сожаление. Так же в тумане развернулась и ушла, смахивая непрошенные слезинки.

***

Для Алены эта неделя точно не стала спокойнее, чем для остальных. Было плохо. Хотелось выть волком, плакать до исступления, кричать, лезть на стену. Хотелось курить или употреблять все, что попало, лишь бы утихомирить это чувство в груди. Хотелось хоть ненадолго отпустить эмоции и впасть в прострацию, подкрепленную эйфорией. Но слез не осталось. Только непонимание своего состояния. Почему так плохо? Почему хочется рухнуть с крыши? Почему появилась потребность постоянной музыки в ушах? Почему работоспособность упала на ноль? Почему в горло не лезла еда? Почему тошнило от влюбленных парочек на улице? Почему не хотелось заходить в интернет? Почему она не могла включить телевизор? Почему своя квартира стала чужой? Почему в ней было столько воспоминаний? Почему туда не хотелось заходить? Почему все пропахло чужими духами? Почему было так больно? А почему столько вопросов? И почему на них не ответа? А может и есть. И ответ простой. Саша. Как она вообще решила, что что-то может выйти по-другому? Почему была уверена, что люди с такой легкостью меняются? Зачем разрешила себя разбить? Знала ведь, что второй раз собрать себя по кусочкам будет сложнее в десятки раз. Зачем Саша так долго притворялась, если внутри осталась такой же? Что она хотела? Как получилось настолько правдоподобно? Зачем ей надо было все это? Она правда любила? Правда была готова измениться, чтобы быть вместе? Действительно могла пренебречь собой? Или так хорошо играла, что Алена поверила? Снова. Весь этот рой вопросов, не имеющих ответ, непрерывно пластинкой крутился в мозгу, как заведенный. Нескончаемый поток. И чем больше Алена уделяла внимания им, тем больше их становилось. Постоянный гул в голове, от которого хотелось схватиться за голову и кричать так, чтобы слышать только свой крик. Хотелось бить молотком по вискам, хотелось через горло достать до этих мыслей, выдергивая их из головы. Тошнота стала привычным спутником. Алене казалось, что она постепенно сходила с ума. Какой нормальный человек будет просто сидеть и резко встряхивать головой, отгоняя наваждение? Кто считает нормальным сидеть за столом, в отчаянии стучась руками о голову в попытках вытряхнуть из нее все? Алена взяла валерьянку, которая осталась на столе еще со времени олимпийских игр, открыла крышку и собралась отсчитывать капли, как в глазах резко потемнело. Она пошатнулась, немного размахивая руками, ища равновесие. Глаза снова смогли различить пузырек в руке, но пить это уже не хотелось. Пить хотелось что-то посерьезнее. Хотелось напиться до потери сознания. Косторная никогда не напивалась, не думала даже. Всегда знала свой порог, до которого не доходила никогда. Никогда не ходила в клубы, потому что была медийной личностью. А раз так, то информация о пьяной фигуристке просочилась бы в СМИ, и по головке ее бы точно не погладили. И Алена всегда это помнила. Только сейчас было плевать. До лампочки на все последствия. Просто нужно было напиться, забыться в баре, танцевать под громкую музыку и не помнить с утра как дошла до дома. Идеальный план. Она быстро натянула на себя джинсовую куртку и вышла на улицу. Будто насмехаясь над ней, солнце светило непозволительно ярко. Погода была исключительно прекрасная, люди — подозрительно счастливые. Мир приторно-правильным. От этой идиллии затошнило в три раза сильнее. А может и в восемь. — Блять, — злобно прошипела она, когда споткнулась о единственный камень на дороге. — Ну вот какого хера? Алена раздражённо пнула его, и, проследив за его траекторией, заметила яркую вывеску, о которую он ударился.

Не пропустите!

Настоящая Московская рок-группа «Черное золото».

Сегодня, здесь и сейчас, празднуют пять лет со своего первого громкого концерта!

Это не просто музыканты, собранные вместе — это целая история.

Загляните на шумный праздник в честь дня рождения коллектива, отпустите тревоги и дайте волю желаниям.

Алена, вообще-то, ни о каком «Черном золоте» не слышала, а на их громких концертах и подавно не была, но сейчас глаз привлекли слова «отпустите тревоги», поэтому девушка не долго думая, зашла в шумный клуб и растерялась от уведенного. Светомузыка, толпа людей, группа на сцене, громкие песни и развязные движения. И бар. Косторная быстрым шагом подошла к бармену. — Виски с вишневым соком и льдом. — От громкости вокруг приходилось орать. Почему виски? Потому что во всех сериалах разбитые люди пьют виски. Вот Алена и решила не отходить от сценария. Поэтому виски. Бармен оценивающе оглянул девушку, противно хмыкнул, но все же соизволил размешать напиток и подал девушке тумблер.