О воронах и единорогах

Рокэ Алва сидел у распахнутого окна. Солнечный свет касался его лица, но уже не обжигал так, как несколько часов назад. Солнце клонилось к закату. Наверное. Губы Рокэ покривились, а широко распахнутые синие глаза и не думали прикрываться от закатных лучей. Закат, рассвет - всё обернулось одинаковой темнотой для Первого Маршала. С поджавшихся губ слетело ругательство. Первый Маршал... Какому королю нужен маршал, лишившийся зрения? Причем даже не на войне, не во время отчаянного подвига, а по собственной глупости? Смешно - ждал яда в еде, в вине, от врагов, да хотя бы от наивного мальчишки, замороченного россказнями о Людях Чести и лично кансильером, а вместо этого сам, собственными руками намешал отраву, пары которой выжгли его глаза не хуже пламени драконов из старых легенд. Конечно, изучать свойства ядов - занятие увлекательное, но последний опыт явно не удался. Если уж суждено было лишиться зрения, так не лучше ли было бы и впрямь сделать это в бою с драконом? Ричард уверяет, что драконы до сих пор существуют, а почему нет, ведь есть же единороги! Глупый мальчишка. Глупый, глупый... Это ведь он вытащил ослепшего эра в Кэнналоа. Рокэ поначалу не хотел и слышать об этом, но Окделл стоял крепче скал Надора, и в конце концов добился своего. На самом деле, Алве просто надоело с ним спорить. Сам не помнил, после какой по счету бутылки вяло махнул рукой - кошки с вами, юноша. Хотите - поедем. Порой он думал, что гонец с известием о его почетной отставке не настиг его до сих пор именно из-за этой самой поездки. И это, наверное, было единственной пользой от нее. Ричард на новом месте не изменился ни капли, напрочь забыв, что он для своего эра оруженосец, но никак не поводырь. - Юноша, оставьте в покое мою руку. Уж в собственном доме я с пути не собьюсь даже в темноте. - Разумеется, эр Рокэ. Просто так вам будет удобнее спуститься по лестнице, - невиннейшим голосом отвечал Окделл, даже не думая отпускать руку монсеньора. Лишь иногда он оставлял Рокэ в покое, вот как сейчас. Впрочем, Алва знал, что далеко Ричард не уходит - бродит в саду, наслаждаясь кэнналийскими красотами. Рокэ слышал каждый шаг оруженосца сидя у окна. Не хотел - но слух с недавних пор обострился невероятно. И сознание отмечало, что сейчас Ричард отчего-то застыл на месте. Чем залюбовался на сей раз? - Я прошу тебя. Пожалуйста... Голос тихий, просящий, и в то же время восторженный. К кому это Ричард мог так обращаться? Не к Хуану явно. - Поверь мне, я никогда не причинял зла твоим собратьям. Правда, прежде я и не видел их, но очень хотел однажды увидеть. Потому я и здесь, - короткое молчание. - Не только поэтому, ты прав. Я прошу о помощи. Не для себя, нет. Для другого человека. Он тебе намного ближе, чем я, ты наверняка помнишь еще его предков. Он в беде. Лучшие лекари столицы не смогли вернуть ему зрение, и я решился отправиться сюда, потому что надеяться осталось лишь на чудо. На тебя. Неужели и ты не поможешь? Голос Ричарда пресекся, словно ему не хватало дыхания. Алва нахмурился. Похоже, мальчишка в своей заботе о нём подвинулся рассудком, раз стоит сейчас в пустом саду и... Не святого же Алана о помощи умоляет? Ответ был более чем неожиданным. Воздух вдруг наполнился мелодией. Странной мелодией, в которой звучали нежнейшие колокольчики, золотые струны арфы, и звон ручья в летний зной - но ничто из этого по отдельности не посмело бы тягаться с неведомым певцом, кто бы он ни был. Кто же, кто? Сердце Алвы вдруг забилось быстрее. Он знал эту песню, слышал ее когда-то давным-давно, в детстве. Наяву? Во сне? Уже не помнилось. Только объявший душу сладкий восторг, бесконечное счастье, поднимающее душу на невидимых крыльях еще немного совсем чуть-чуть - и достигнешь Рассветных садов. - Эр Рокэ... Алва не без труда очнулся. Похоже, он и в самом деле задремал, но дремоту развеяли быстрые шаги и частое дыхание совсем рядом. - За вами кто-то гнался, юноша? Только это и оправдывает то, что вы ко мне ворвались бегом и без стука. - Не хотите ли спуститься в сад, эр Рокэ? Голос Ричарда звучал деланно-небрежно, но это частое дыхание, волнение, невидимыми иглами колющее кожу... Кажется, откажи сейчас - и Ричард умрет от разочарования. И, в конце концов, с кем он там беседовал? Рокэ кивнул с самым непроницаемым лицом, чем явно поверг Ричарда в восторг. Он даже не ухватился сходу за руку эра, лишь слегка, осторожно придерживал, пока Рокэ с раздражающей его самого медлительностью спускался по лестнице. - Хотите меня с ним познакомить? - поинтересовался он, устроившись наконец на одной из садовых скамеек. И зрячим быть не надо, чтобы понять, что Окделл покраснел: - С кем? - С вашим молчаливым собеседником. Пусть я слеп теперь, но отнюдь не глух! - Вы уже знакомы, - вдруг серьезно ответил Ричард. - По крайней мере, он знает вас. И вашего отца, и многих предков. - Такой долгожитель? - Ну да, как вы сами мне говорили. - Я? Оставьте загадки, юноша, скажите прямо. - Он сам вам скажет. Ричард вдруг замер, кажется, даже задержав дыхание, хотя, дышать сейчас хотелось, как никогда - воздух наполнился дивным ароматом, от которого сошли бы с ума все торговцы благовониями - уже от того, что вряд ли смогли бы определить, что это такое. Не цветы, не масло, не ароматная смола, нет... Голова легко, сладко закружилась, душу вдруг затопило благоговейным восторгом чьего-то присутствия. Но кто, кто был рядом? Алва не знал, но чувствовал взгляд - пристальный, изучающий, но не враждебный. Узнающий. - Эр Рокэ... - он едва расслышал это, безропотно склоняясь сладко кружащейся головой на колени оруженосца. Оказалось неожиданно удобно, а тот самый взгляд никуда не делся. Смотрит в невидящие синие глаза и... грустнеет. Алва кожей, сердцем чувствовал чью-то бесконечную печаль, бездонное сострадание, на которое он, ненавидящий чужую жалость, не мог, не смел обидеться. Песня послышалась вновь, но теперь сердце, внимая ей, готово было разорваться от бесконечной печали. Тончайшие перезвоны и переливы падали и разбивались хрустальными слезами, напев, возносивший недавно до небес, теперь низвергал в пучину скорби. Почему, как же так? - вопрошала песня. Я знаю тебя, я так хотел тебя увидеть, и вот и смотрю на тебя, а ты не можешь посмотреть в ответ... Рокэ пытался. Пытался, как мог, разорвать окутавшую его тьму, лишь бы утешить немного эту бесконечную печаль, эти слезы... Слезы? Теплая капля. Одна, затем вторая... Откуда? Теплый благоуханный дождь лился в его тщетно распахнутые незрячие глаза, окропляя мертвую синеву, размывая ненавистный мрак... Что?! - Эр Рокэ, - Ричард, явно забывшись, провел пальцами по рассыпавшейся по его коленям волосам. - Прошу вас, пожалуйста... Пожалуйста - что? Спросить Алва не успел. Новая капля. И еще одна. Тьма обернулась хрустальной пеленой, сквозь которую Алва различил невероятной красоты птицу. Багряно-золотые перья сложенных крыльев и пышного хвоста, спускающегося чуть не до земли, огненный хохолок, до странного походивший на корону, и внезапно темные глаза, из которых сейчас капали крупные жемчужного цвета слезы. Кропящие слепые - или уже прозревшие? - глаза Алвы. Еще слеза, еще. Прозрачнее, чище. И уже хотелось моргнуть, но не смел, не желал прогонять прекрасный сон. Моргнешь - проснешься. В бесконечной темноте, где не будет ни красно-золотого видения, ни песни бесконечной печали, сменяющейся надеждой, ни дрожащих рук, ласкающих волосы. ни раскрасневшихся щек, на которых тоже дрожат слезы... - Ричард... Слишком много слез для меня одного. - Эр Рокэ! - Ричард задохнулся. - Вы... Песня воспряла из глубин, робкая надежда сбывалась, расцветала счастьем. Рокэ жадно смотрел на дивную птицу, а та смотрела на него в ответ. Узнавая. Зная. Радуясь. И Рокэ... Да, он знал это дивное создание. Видел или слышал когда-то давно. Во сне или наяву, но давно, так давно, что сам забыл об этом, и впервые смутно вспомнил сейчас. Или раньше. Когда взглянул в серые глаза надорского мальчишки. К которому ласкаются горделивые единороги, ради горя которого льют слезы царственные фениксы. Рокэ всё же моргнул - по щекам не скатилось ни слезинки. Целебный дождь иссяк, омыв, кажется, не глаза, но весь мир вокруг, такими яркими и свежими были краски. Рокэ застыл, не шевелясь. Лежал и смотрел. На закатное небо, на сад, на феникса. На Ричарда, который, кажется, отлично понимал послышавшееся тихое, нежное воркование. - Спасибо тебе. Спасибо! Голос Ричарда прозвучал странно, словно и сам на полуслове превратился в птичий щебет. То была не песня феникса, но сердце Рокэ вдруг екнуло отзвуком недавней благоуханной радости. Ричард, чьи руки пахнут невинностью. Ричард, плачущий о нём. Его слезы до сих пор не высохли... - Спасибо, - он сам не был уверен, к кому обращается, наверное, к ним обоим. Феникс наклонил голову, внимательно глядя ему в глаза, и Рокэ понял, что улыбается счастливо, как в детстве. - Ты и правда меня помнишь... - Потому он и согласился вам помочь, - тихо произнес Ричард. - Обычно фениксы не доверяют людям. - Даже таким, как вы? Право, это странно. - Я просил его только ради вас, в том-то и дело. Он свил себе гнездо в этом саду еще несколько веков назад, для него все обитатели этого места... Те, за кого он отвечает, понимаете? И пусть вы другая птица, и давно уже встали на крыло - это его слова, простите - он не мог остаться в стороне, поняв, что вам нужна помощь. - Это просто чудо. Но чем же недостойный ворон может отплатить фениксу за спасение? - поинтересовался Рокэ глядя на спасителя. Феникс взглянул как-то лукаво, издал долгий щебет, будто смеялся. Лицо Ричарда стало явного фамильного цвета. - Он сказал, что вы иногда могли бы приходить в сад слушать его песни и... - Ну, что же еще? - П-простите, к своему стыду, я не все понимаю, - прошептал Ричард. Рокэ мог бы поклясться, что феникс снова засмеялся. А еще - что Ричард на самом деле прекрасно его понял. И вовсе не только одному Ворону согласился помочь феникс. У Ричарда была еще одна просьба. Безмолвная, таящаяся в самой глубине серых глаз. Но феникс, конечно, рассмотрел ее без труда. Рокэ, впрочем, тоже. Он медленно приподнял голову с оказавшихся такими удобными коленей, потянулся вверх... Ричард тихо ахнул, сдаваясь настойчивому и нежному прикосновению горячих губ. И счастье зазвенело в воздухе, рассыпалось солнечными брызгами. Феникс пел снова и, если от этой песни снова блестели на глазах слёзы, что с того? Кому как не фениксу было знать, что плакать можно и от счастья.