Ведьмовской гримуар 2. Найти себя.

Глава вторая «Ошибки» POV Мелисандра Воспоминания…. Ох эта страшная способность человеческого мозга восстанавливать события давно минувших дней. Они подобно лжепророкам приходят в наш крохотный внутренний мир и, без малейшего зазрения совести, оккупируют престол разума, водружая на себя венец главного властителя. И все наши чувства, эмоции - они слаживают перед ними оружие и как последние еретики принимают их власть над собой. Да и ты, как велико послушник, так же преклоняешь перед ними свои колени и пытаешься разобраться во всей этой веренице прошлого, настоящего, и понять, что тебя ждет в будущем. Но самое ужасное - это кровожадность зыбкого тумана давно минувших дней, что препарирует твой разум, воскрешая не только плохие моменты, горечью своей ранящие душу, но также и мгновения счастья. А это, я вам скажу, куда более несносно. Ведь, когда ты четко видишь пламенный тандем «хорошего», то наблюдать за тем, в какую задницу катится твоя жизнь, становиться еще омерзительней. И да, стоило вновь отдалиться от Доминика, как тревожные мысли, очухавшись от легкой контузии, вновь наводнили черепную коробку. Ну а череда автострад то и дело повторяющихся домов… Мелькающие неизвестные и мутно-знакомые лица. Ах, и, конечно же, вечный Элвис из приемника с его желанием мечтать… Все это в сопровождении с грохотом мотора и едким запахом бензина, которым словно бы в последнее время автомойки заменяют обычную воду – словом сие просто не могло не способствовать продолжению моих самоистязаний и погружению в ушедшее бытие. С силой махаю головой, пытаясь хоть как-то себя отвлечь, и в то же время машина делает неожиданный поворот, сводя все мои попытки к прекращению самобичевания на нет. К зрительному навигатору возвращается четкость фокусировки, и я узнаю до боли знакомую улицу, а вместе с тем приходит понимание, чем она заканчивается – родительский дом. И вот уже очередной пыльный кладезь мемуаров звучно ухает на покосившийся стол разума, множеством режущих глаз песчинок засоряя реальность временами, когда я впервые ступила на его порог. Вернее, когда меня на своих плечах туда занес отец, обещая, что вот здесь непременно будут стоять качели. И они стоят… Припадая мелким слоем снега, заброшенные, не нужные. Взгляд инерционно бороздит родные стены, в надежде заметить в них жизнь, а к горлу подступает острый ком отчаяния, стараясь выплюнуть который, я разрываю напевность короля рок-н-ролла своим чеканным «тормози!» — Не велено, – пока ведется внутренняя борьба с желанием выскочить на ходу, доноситься с водительской стороны, заставляя сердце замереть: — Что значит, не велено? – уточняю, с силой дергая на себя подголовник переднего сиденья. Взор щупленького таксиста с ярко-выраженной трехдневной небритостью на скулах так же находит меня в зеркале заднего вида, после чего мужчина в крайней знакомой растерянности выдает: — Мне четко дана точка назначения, ранее достижения которой я не могу остановиться. Негодование аккумулируется во мне с геометрической прогрессией, зажимая в своих железных тисках данные обещания вместе с, пусть и лишь мысленно, но таки вверенными Браозу правами на все мое существование. — А назначающий случаем не уточнил того момента, где я пожелаю справить малую нужду? Может, хоть горшок здесь оставил? – открыто язвлю, хватая водителя за напряженное плечо, попутно зрительно обтачивая мутную яшму чужих зенок: — Тормози, иначе выпрыгну! А я полагаю, в поставленных задачах целостность моя так же учитывалась! Мужчина ощутимо вздрагивает и, на удивление, тут же жмет педаль тормоза. Но нет ни времени, ни желания разбираться во всех физиологических странностях. Как только жестяная колымага замирает, спешно открываю дверь. Холодный морозный воздух обдает лицо, счищая отголоски противно бензинного смрада. А дальше тело уже не подвластно разуму. Кидаю таксисту сухое «подождите» и, фактически бессознательно, бреду в сторону родного очага, от которого за время препираний мы успели прилично отдалиться. Ноги то и дело путаются в слое свежевыпавшего снега, да и не под них я смотрю: взгляд буквально прикован к горящему окну на втором этаже — к родительской спальни. «Мама…» — неистово вопит подсознания при виде хрупкой тени, что подходит практически вплотную к застекленной фасадной глазнице, наклоняется к непонятному с такого расстояния сооружению и что-то из него поднимает. Мозг еще несколько секунд анализирует увиденное и от понимания, что это был за жест, на глазах наворачиваются слезы. «Брат!» — на грани истерики вопит нутро, заставляя замереть каменным изваянием, ведь тут тяжелым ярмом на душу ниспадает понимание, что с каждым своим шагом к родной обители я подвергаю всех присутствующих там опасности. И вот они так близко, и в то же время так далеко. Соленая пелена окончательно лишает способности что-либо видеть. Дышать становится тяжело, точно бы легкие мои скрутили в морской узел, а длительная асфиксия делает тело ватным. И в итоге оно попросту ломается точно тончайший прутик под гнетом свалившегося груза ответственности, опуская мои колени и кисти в рыхлый снежный покров. Не знаю, сколько времени я предавалась апатии, задыхаясь в истерике. В какой-то момент слезы просто кончились, как исчез и снег из-под моих ладоней, оставляя пару островков сухой земли, а затуманенный эмоциями разум взрывной волной накрывает единая мысль – я никогда сюда не вернусь. Да, эту надежду очень долгое время я баюкала и лелеяла. Лепила заплатками на измучанное суровой действительностью нутро сию призрачную возможность восстановить связь с отчим домом и всеми его обитателями. Но не могу! Попросту не имею права! Понадобилось еще несколько решительных вдохов и выдохов, прежде чем перестать представлять из себя покосившийся мост, зависший между реальностью и прошлым, и еще тонна мгновений, дабы окончательно принять очевидное и оттолкнуть желаемое, возводя свое тело обратно в вертикальное положение и разворачивая его в противоположную сторону от отчего дома. Но если от распахнутой двери машины я буквально летела, окрыленная невесть какими целями и надеждами, то движение в обратную сторону даются крайне сложно и даже болезненно. Что не шаг – то новая пика, с раскаленным наконечником, врезающаяся в побитое, и без того кровоточащее, нутро. И я успела совершить лишь несколько таких наступательных движений, прежде чем взгляд выхватил знакомый силуэт, подпирающий фонарный столб. Находка эта и вовсе грозила мгновенно обуглить внутренности, разливаясь в груди крутым кипятком узнавания. От созерцания знакомых кудряшек, подсвеченных искусственным светилом, и кончика носа, с которого, истосковавшись по знойному солнцу, слиняли родные веснушки, сердце пропустило гулкий удар и каустическим ядром упало куда-то в живот. Не иначе как изъятая из потайных резервов слякоть мигом застила взор своей соленой ширмой. А слабые барьеры нижних век, не в силах удержать новый поток, тут же рухнули, отпуская горячие ручьи бороздить замерзшие щеки. — Дарен… — сорвался с губ шепот отчаяния, а осязание принялось детальней исследовать силуэт друга, подмечая негодование в крепком кофе его глаз, сомкнутые в тугую линию губы и скрещенные на груди руки. И, видимо, предательский северный ветер занес в уши родного конопатика мое хрипящее завершение опознания его личности, ведь уже в следующий момент вместо приветствия в мою сторону полетел крайне провокационный вопрос: — Что ты делаешь? – и пока я пыталась собраться с мыслями и для ответа уцепиться за однозначно ложный вариант, что парня интересует конкретный момент «здесь и сейчас», с его уст слетело утверждение, будоражащее разум новыми вопросами, — Твой дом в другой стороне. — Так я оттуда, — откидываю прежде, чем взвесить теорию того как долго Уолтерс за мной вот так молча наблюдает, а делает он это видимо достаточно, дабы тут же упрекнуть в неискренности своим кротким и однозначным: — Врешь! — Вру… — признаюсь, и следуя заразному примеру так же скрещиваю руки на груди. Но не потому, что хочу сим жестом оградиться от друга, а от того, что боюсь рассыпаться. Да и обычно теплый взгляд его, точно призванный согревать душу, сейчас открыто сквозит ледяной злостью, от чего становится напротив холодно, еще пуще подбивая к совершаемому пасу руками. — Идешь из дому, а телефон твой видимо обзавелся какой-то неведомой, чисто автоматической настройкой не принимать мои вызовы… А я молчу, кусая губы. Слов, на какое-то ответное словесное «па» попросту не находится. — Не молчи, черт подери! – взрывается Дарен, и спешно пряча свой взгляд в светлых ботинках, успеваю отметить, что он отталкивается от своей опоры, направляясь в мою сторону. — Что происходит в твоей жизни, Мелисандра? — перехватывает за плечи, выдыхая мне в лоб, и немного приседает, отчаянно пробиваясь через забрало опущенных век, коим я от него отгородилась. — Это все… сложно… — нахожусь с единственным подходящим словом. — Расскажи сложно! — бросая тщетные попытки заглянуть в глаза, друг крепче прижимает мою желейную тушку к своей груди, — Ты ведь когда-то могла поделиться даже не удобностью размещения тампона, заставляя прикрывать полотенцем твои потуги исправить это. Откуда появилось это больное табу, посвятить меня в то, что с тобой происходит?! Умело раскинутые силки прошлого тут же начинают стягиваться памятью, заполняя грудину еще куда более едким жаром, активно подогревающим сумбур эмоций. И это пугает, заставляя вместо ответа искать способы вырваться. Отгородиться еще больше, попросту чтобы не навредить. Ведь магия моя все еще слишком опасна, если нагревается чувствами. Но друг держит крепко, пресекая на корню мои барахтанья. — Ты давно была в Озоне? Я вот даже вкус их выпивки забыл… Давай зарулим туда, и попытаемся во всем разобраться… — Ты же больше не пьешь, — шепчу, не прекращая своих попыток вырваться, но чувствую, как ломаюсь. Как начинает крыть с головой острая необходимость действительно рассказать все лучшему другу. И черт его знает, чем бы все обернулось, если бы из его объятий меня попросту не вырвали другой силой – уже не моей внутренней, а чужой и физической. Узнавание нового действующего лица в постановке этого сардонистического этюда под названием «моя жизнь», происходило в считаные доли секунды. И пока вдоль моего силуэта скользнула острая озлобленность стального взгляда, а в гортани приторным налетом оседало так и не озвученное заключение «Доминик», сам великий зодчий уже разделывал на доске своего внимания личность Уолтерса. Долго. С особой прискипчивостью, точно разбирая его на атомы и молекулы. Дарен же было собирался что-то отвесить в сторону несанкционированного вторжения в наш недо-разговор, но словно обмер под прицельностью вампирского взгляда, впадая в какое-то довольно странное состояние оцепенения. И вот этот его отрешенный лик пугал до одури, заставляя-таки вытолкнуть через голосовые связки имя вампира, образовавшее в горле липкий ком: — Доминик... Я, — хватаюсь за рукав черного пальто, в попытке перетянуть на себя губительность взгляда Браоза. — Снова с полной отдачей следуешь моим наставлениям, — отбрасывает старбакс, совсем не меня траекторию своих интересов. И благо, что руку не одергивает, позволяя нервно мять пальцами драповую ткань, хотя в голосе столько приторной остроты, что впору обзавестись гастритом и последующей язвой желудка. Но все это я смиренно проглатываю, ведь на подобный тон он более чем имеет право, и спешу хоть как-то объясниться: — Это друг детства… — теряясь в своих мыслях и эмоциях, выпаливаю какое-то тупое оправдание, точно из мыльного сериала, выданное неверной бабой мужу, вернувшемуся с командировки и заставшему ее с другим мужчиной. Но как бы это не прозвучало для Браоза, сим глупейшим набором слов удается добиться главной цели - переключить его внимание на себя, тем самым спасая рядового Раяна. Хотя даже после того, как его отпустил чужой пронзительный взгляд, Дарен по-прежнему не подаёт признаков жизни. Кажется, даже не моргает и не дышит. Все это окунает нутро в новую порцию волнения, что обтекает по телу мелкой дрожью, но этот эффект довольно быстро обрывает следующие слова вампира, обтирая душу жёсткими салфетками другого разящего чувства — полного замешательства: — Другом его сложно назвать при любом раскладе, Джексон, но теперешний самый отвратный — он наживка, которую ты успешно проглотила.