Ведьмовской гримуар 2. Найти себя.

POV Мелисандра ***** —Мелисандра! — разорвал сумбурность сна встревоженный оклик. В голове хаотично крутились обрывки сновидения под размеренные аккорды детской колыбельной. Я же отчаянно пыталась выхватить среди них хоть какую-то суть, попросту отказываясь просыпаться. — Мэл, черт тебя дери! — тем временем не унимался нарушитель покоя, прибегая к физическому воздействию посредству встряхивания моего обмякшего тела. —Хана? — стараюсь взять в фокус сонных глаз мельтешащую рядом девушку, что уже нервозно собирает в тряпичную сумку какие-то пузырьки со стола, — что ты делаешь? На диване, стоящем неподалеку, замечаю Джастина. Он сидит, откинувшись на спинку да прикрыв глаза. А ещё парень тяжело да обрывисто дышит, и я даже с такого расстояния вижу испарину на его лице. Работники мыслительного цеха включают экстренный перезапуск сознания, но все процессы тормозит навязчивая и какая-то тревожная мелодия, выхваченная из сна. «Мерцай, мерцай, маленькая звезда…»/ «Twinkle, twinkle, little star..» Не знакомый голос из подсознательного ржавым налетом покрывает шестерёнки восприятия окружающей реальности, дробит картинку на кадры, что соединяются в каком-то замедленном действии. Но вопреки этому мне таки удается вспомнить где мы находимся и по какой причине. Сонный полог слетает окончательно, когда в погоне за фрагментами минувшего вечера и ночи я нахожу взглядом собственную руку, что до сих пор сжимает хрупкие, бледные, и главное уже совсем холодные пальцы наставницы. Невзирая на то, что уход жизни из ее тела я лицезрела во отчую и сном меня сморили длительные скитания полноводными реками, в сути своей, бессмысленных слез, все же повторное принятие реальности наносит не менее мощный удар. Воздуха в легких снова становится слишком мало, а зрение мутит наново подступающая слезная пелена. Я не привыкла терять. Нет не так. Просто до этого дня мне и вовсе было неведанно реальное чувство утраты. Да, впервые я посетила кладбище, когда от роду мне было лет семь. Тогда умер дедушка по материнской линии, которого то и видеть мне доводилось от силы пару раз за тот короткий жизненный отрезок. Я помню всеобщую скорбь на родных лицах, помню, как плакала мама, прижимая руки к груди. Помню, как пыталась заставить плакать себя. Но то, что получалось было вовсе не горечью потери, а скорее отчаянием от того, что со мною что-то не так, раз не выходит, как у всех. Конечно, я тогда была просто ребенком. И даже на много позже, даря свои соболезнования другим людям, или эмоционально реагируя на трагический финал фильма я в действительности так и не понимала, реальных причин чужих слез. Не понимала, что люди плачут вовсе не от того, что просто ушел другой человек. Плачут они от боли, которую причиняет этот уход. От мучительных спазмов, пеленающих грудную клетку, от кислотности пустоты, заполняющей душу и разъедающей тебя изнутри. И самое главное эта внутренняя боль куда страшней любой другой, ведь в мире не существует анальгетика, способного ее унять. Смотрю на бледное лицо метиски, на бескровные, синюшные губы и почти вновь откидываю реальность, под аккомпанемент детской колыбельной погружаясь в изучение многогранного проявления боли. Но тут меня вновь встряхивают за плечи, разворачивая к себе лицом. Жжёный сахар в глазах напротив плавится откровенной паникой. А я смотрю на шевелящиеся губы Ханы и не могу внять сути странной пантомимы, пока девушка не отвешивает мне звонкую пощечину. —Мать твою, приди в себя Мэл! Не время для траура. Здесь сейчас нахрен все взлетит на воздух! —Что? — все ещё пытаюсь проникнуться глубинным смыслом всего услышанного. И видимо взвинченное состояние экс-подруги таки кочует и в мою душу, активируя базовый инстинкт, что в свою очередь подключает к анализу пространства не только осязание. И спустя мгновенье ко всем словам девушки я уже готова плюсовать затхлость воздуха в комнате, что разит тухлыми яйцами. Забивает лёгкие, вырываясь из них глухим кашлем. «Газ?» – отзывается здравый смысл, и стряхнув вязкую апатию, я подхватываю с пола, переданный мне этой ночью, гримуар да крепче жму его к груди. А дальше посыл по спасению самого дорогого возвращает мой взор к его прежней хозяйке. —Мы не успеем выйти, — заключает девушка, кашляя и почему-то глядя в окно. Словно бы именно там стоит таймер, отсчитывающий минуты до… До чего? Пытаюсь понять, пока внутри идёт борьба между желанием и возможностями. —Перемещайся, Хана, — слышится хриплый и какой-то надрывно-уставший голос Джастина. Кажется, он пытается встать. —Но ты слишком слаб… —А ты двоих не охватишь, — раздается уже совсем рядом, а на мое плечо ложится широкая мужская ладонь. —Я не оставлю ее здесь, — вмешиваюсь в их диалог. Ведь несмотря на то, что четкую картинку всего происходящего не получается сложить, и реальность то и дело дробится гулкими аккордами из подсознательного, от чего-то я уверенна, что именно к этому все идёт. Свободной рукой вновь сжимаю безжизненную кисть наставницы. —Ты с ума сошла? Прости, но ей уже все равно… —Иди, Хана! — обрывает ведьмак поток речи своей сестры и присаживается рядом со мной, кладя руку поверх моей, —Мэл, посмотри на меня. —Я не брошу ее! — отчаянно качаю головой и в противовес просьбе Палмера наоборот жмурюсь, пряча глаза под забралом век. Кашель усиливается, душит, но…— иди Джастин, я остаюсь. —Вот в чем курьёз: ты не бросишь Эстэль, а я не оставлю тебя. Что ж, давай обессмыслим ее смерть, задохнувшись здесь…. Хотя есть вариант закончить все фееричней, ведь достаточно одной искры… И мы можем не дожидаться, когда ее бросит он. —Он? — в непонимании и даже в легком страхе распахиваю глаза, ведь помню, что магия Джастина огонь и ему в действительности ничего не стоит воззвать к нему. Но парень явно только этого и добивался, чтоб в то же мгновение затащить меня в лазуритные силки перемещения. «Мерцай, мерцай, маленькая звезда. Я так жажду узнать кто же ты…» / «Twinkle, twinkle, little star. How I wonder what you are! » – продолжает мутить мыслительные процессы напевный голос, мешая банально отдавать отчёт своим действиям. Умом я понимаю, что Палмер поступил правильно. Понимаю и что в болезненной фразе, сказанной его сестрой перед уходом, кроется куда больше смысла, чем в той злости, с которой я толкаю ведьмака в грудь, и в словесном негодовании, что срывается с моих губ. Но все же жадно хватая ртом воздух и ловя пощечины от морозного ветра, что приносит с собой запах бензина, я предпринимаю попытку подняться с целью именно вернуться обратно. И даже возможность такая наличествует – магии Джастина хватило лишь на то, чтоб откинуть нас метров на сто от дома. Но подняться на ноги так и не удается, ведь лишь обернувшись в сторону старого маяка я буквально каменею. «…не дожидаться, когда ее бросит он…» Да, именно в этот момент приходит понимание, кто этот таинственный «он». Всплывают и услышанные ранее, но не воспринятые слова Ханы: «Проснись! Ненаглядный твой пустил газ!». Главная деталь, без которой собрать в кучу происходящее попросту не получалось, наконец занимает свое место и действительность моя становится ещё более ужасной. И вот выражение моей не совсем подруги относительно «ненаглядности» великого зодчего, так умело завертевшего мое новое утро, в этот момент можно было и оспорить. Конкретно на него я даже не смотрела. Все внимание к себе приковала канистра у его ног и влажная дорожка, что пролегала в аккурат до входной двери, служа ничем иным, как фитилем для бомбы. Большой бомбы, размером в старый маяк. Не на него я смотрела, а на тлеющую сигарету, летящую в низ. На то, как занимается и стремительно движется пламя. А дальше и вовсе не до рассматриваний. Все на уровне инстинктов, где приближение очевидного взрыва, заставляет склонить голову к колтунской груди. Приоткрыть рот, как учат военные фильмы, да закрыть уши. Но не себе, а Джастину, что лежит, откинувшись на спину, и лишь вздымающаяся в так дыханию грудная клетка, а после опоясывающее кольцо мужских рук, что так же пытаются прикрыть меня, говорит, что с ним все в порядке и он даже в сознании. Сам момент взрыва снисходит подобно рокоту грома, к которому примешиваются звуки рушащегося здания. Он оглушает тяжёлым давлением на барабанные перепонки, толкает в спину взрывной волной, дезориентирует в пространстве. Но куда страшней то, как он переворачивает все внутри, заполняя зияющую пустоту утраты леденящим отчаянием. Не так я хотела простится с Эстэль. Черный смог поднимается в небо, застя собой яркий рассвет, превращая утро в темную, беспроглядную ночь. А я все смотрю на то, как безжалостное пламя поглощает часть меня. Как чернеет то, что осталось от входных дверей, как уходит дареное тепло сквозь пустые, разбитые окна. Внутри пустота и чернеющая бездна, подобная той, что раскрылась и в моей груди. Как-то совершенно бессознательно нахожу руку Джастина и, что есть силы, сжимаю ее. А причина довольно банальна –повторное ощущение свободного падения. Чувство, что закралось подобно дежавю. Я падала, как тогда, при нашей первой встречи. С той лишь разницей, что в тот раз это было физически, а сейчас в пучину скалистой бездны обрывалась моя душа. Отрываю взгляд от горящих руин дома, что казался мне крепостью, кровом для тела от всех напастей, и возвращаю его к месту, где совсем недавно стоял чертог моей души. Доминик. Но и его нет. Словно присутствие его здесь было лишь миражом, галлюцинацией, а все происходящее сейчас просто последствие какой-то глобальной утечки газа. «Не жди его Мэли. Он не вернётся. А если вернётся – беги от него» – именно это ночью сказала Эстэль, заметив мои частые взгляды, устремлённые к входной двери. Разумеется, в тот момент я не поняла сути ее слов. Не понимаю их и сейчас, но то, что это не он, не мой Доминик– очевидно. Метиска определенно что-то знала. Знала, вот только не успела мне рассказать, ведь волей рока это были ее последние слова. «Когда солнце заходит, когда ничто не сияет…» / «When the blazing sun is gone, When he nothing shines upon..»– снова врывается голос из сна и момент полной апатии близок. Смотрите, я уже на краю. Слушайте, как велика глубина тартара. Честно, даже появляется желание встать. Встать для того, чтоб войти в то адово пламя, дабы наконец разом закончить все. Но Джастин сжимает мою руку сильней, словно услышав пагубные мысли. Держит крепко, как тогда. —Пожалуйста, прошу, только не отпускай меня… — срывается с губ тихий шепот, вторя той самой первой просьбе на заснеженной смотровой площадке. Просьбе, что, звуча повторно здесь и сейчас ещё крепче связывает наши жизни.