То, что ценно

      — У меня есть только печенье, — как-то виновато сказал Уилбур, входя на кухню.       Вилли Вонка имел дурную привычку — везде, где бы он ни появился, он начинал открывать и закрывать дверцы и ящики. Эта привычка зародилась очень давно, года в три или четыре, уже никто не помнит, что послужило причиной этого. Вилли помнил, что отец постоянно кричал на него, ругал его и одёргивал, а вот мама, наоборот, никогда не повышала на него голос. Но почему-то именно маме приспичило уйти и больше никогда не вернуться.       Открыв очередной шкафчик, Вилли вздрогнул и замер. Пальцами провёл по кружке и хмыкнул. В восемь лет они с мамой отправились к гончарных дел мастеру, и Вилли первый раз, с помощью мамы, конечно, сделал глиняную кружку. Сам следил за обжигом, сам потом раскрашивал красками и хвастался папе, что он сам сделал маме кружку. Потом он сделал кружку папе, но Уилбур разбил ее, как только получил известие о смерти жены. Вилли вспомнил, как прибежал на звон разбитой посуды и увидел осколки кружки на полу. Отец держал в руке кружку жены и замахивался, чтобы швырнуть ее в стену. Мальчик заплакал и убежал в комнату. Услышал звон разбитой посуды…       Вилли взял в руки кружку матери и посмотрел на отца. При этом его взгляд был какой-то сердитый, немного безумный и очень сильно обиженный.       — Почему ты не разбил ее кружку? Ты же собирался.       — Вилли, я… — закрыл глаза Уилбур.       — Мне, значит, не разрешал о ней вспоминать, заставил меня всё уничтожить, а сам…       — Я тебя не заставлял уничтожать память, — покачал головой Уилбур, собравшись и включив чайник. — Ты сам не захотел ее оставлять.       — Не заставлял, ну да, — обиженно проворчал Вилли. — Я помню, как пытался до тебя достучаться, а ты меня прогонял. Конечно, маленькому ребенку лучше вообще ничего не объяснять.       — Вилли, хватит. Ты не понимаешь, — поморщился отец. — Не понимаешь, что это такое, когда тебе ночью звонят и говорят, что твоей любимой больше нет.       — Ну конечно. Я помню, меня разбудил тот звонок. Ты долго молчал, а потом ударил по тумбочке. И начал бить посуду. Мне была непонятна твоя реакция на телефонный звонок.       Вилли поставил кружку обратно и сел на стул, около плиты. Мамино любимое место. Положил ногу на ногу, скрестил руки на груди и обиженно отвернулся от отца. Уилбур глубоко и тяжело вздохнул и вздрогнул, увидев мальчика, который стоял в дверях и неуверенно переминался с ноги на ногу.       — Извини его, — как-то виновато сказал Уилбур, покраснев, — он всегда был хамом.       — А это ты меня таким сделал, — в голосе магната была обида. — Ты запрещал мне говорить о ней, а потом выгнал меня из дома.       — Я… виноват в том, что не занимался тобой это время. Мне было очень больно…       — Ты врач. Ты должен был что-то сделать.       — Ты прекрасно знаешь, что это невозможно. Я стоматолог, а не Господь Бог.       — У тебя есть коллеги. Неужели ничего нельзя было сделать?! Ах да, это же ты заставил ее принимать эти лекарства.       — Вилли. Я не заставлял ее. Это было ее решение.       — Тогда ты должен был ее отговорить от этого! Ты ничего не сделал. Ты… любил ее?       — Ты определись в претензиях ко мне, — Тяжело вздохнул Уилбур, понимая, что в чём-то сын прав. В том, что смерть Беллы сильно подкосила Уилбура, и он на несколько месяцев выпал из реальности. Человек, прошедший войну, сильный духом, смелый, несколько раз видевший смерть, которая забирала его однополчан, не смог пережить смерть любимой жены. Терять однополчан было больно, но это была война, и на ней нет места сантиментам. А потом взорвалась граната.       Множественные осколочные ранения. Полтора месяца комы. Никто не верил, что он выживет. Он лежал один, на самой дальней койке, у окна, о нем никто не заботился — он был почти трупом, зачем о нем заботиться. Он должен был умереть, но в госпиталь пришла молоденькая девушка, она помогала раненым и в свою смену заметила одинокого мужчину, о котором никто не заботился. Бинты пропитались кровью. Девушка выходила его, вернула его к жизни. Через два с половиной года после их знакомства Уилбур сделал ей предложение, и они поженились. Через полтора года после свадьбы родился Вилли.       — Она была очень доброй. Самым светлым и добрым человеком, который никогда никого не обидел. Пока я лежал в госпитале, она заботилась обо всех раненых, успокаивала. Было больно, обезболивающих тогда было не так много, как сейчас. Она учила меня ходить, держать ложку. Сидела много со мной и помогала справляться с проблемами. Меня долго мучали кошмары. Сложно свыкнуться с тем, что не можешь ничего сделать. Их разорвало на моих глазах, следующая граната добила меня…       — Я это уже слышал, — проворчал Вилли, закатив глаза. — Полтора года после ее смерти я слышал эту историю. Это было почти пятьдесят лет назад. Сколько можно об этом вспоминать?!       Чарли не хотел быть свидетелем семейной ссоры. Он хотел было уйти, но заметил чуть ли не умоляющий взгляд Уилбура, и остался сидеть за столом. Вилли Вонка смотрел на отца с презрением и обидой. Он до сих пор не мог простить отцу ту слабость. Маленький мальчик в один момент остался совершенно один, в этом уродском шлеме, без поддержки и защиты. Потом были похороны.       — Что с ней случилось? — Когда молчание затянулось, спросил Чарли. Правда, потом отругал себя за этот вопрос. Не стоило ему лезть в это. Или стоило?       — Рак. — В унисон ответили Вилли и Уилбур. У пожилого дантиста был грустный голос, а голос Вилли был полон наигранного презрения.       — Она никогда не жаловалась на боль в голове. Она отдавала всю себя. В свои тридцать восемь она была сестрой милосердия в хосписе, отдавала всю себя, поддерживая безнадёжных пациентов. Вечером она делала с тобой уроки. Она всегда успокаивала всех, давала любовь и надежду. Она… очень сильно любила жизнь и старалась выхватить человека из цепких лап смерти. А потом… — Уилбур запнулся и сглотнул комок слёз. Вилли презрительно покачал головой — он слышал это почти каждый день на протяжении полутора лет. Ничего другого он не слышал.       — А потом она упала в обморок, — продолжил за отца Вилли. — Мы рисовали с ней, и ей стало плохо. Я помню, что на наш рисунок капнула капля крови, и мама упала. Я испугался, вызвал скорую. Ты вечером не пришёл ко мне. Я всю ночь провёл в больнице, около реанимации. Ты не пришёл ко мне! Ты обо мне вспомнил только на следующий день! — Голос сорвался на крик. Тонкие губы дрожали, в голосе чувствовались слёзы.       — Я был на конференции, связи не было. Мне сообщили, и я приехал следующим утром. — Уилбур сделал глоток чая, заметив, как руки трясутся от напряжения. Зачем это все вспоминать? Он живет памятью о своей любимой Белле, и память это светлая. Они пробыли вместе пятнадцать лет, если считать от их самой первой встречи, в браке двенадцать с половиной. Родился сын, и Уилбур души не чаял в малыше Вилли, красивом нежном и добром мальчике. Да, воспитанием занималась мать, он был добытчиком. Вилли слушался иногда его, и все было как в любой другой семье: ссоры, обиды, непонимания.       — Через неделю мы узнали о болезни. Ей тогда предложили стать частью эксперимента по разработке новейшего препарата от рака. Она лечилась около года, и… мы думали, что она его победила, но, к сожалению, через два месяца после отмены препарата раковые клетки начали размножаться быстрее, чем раньше. Начались метастазы. Она поняла, что умрёт, и попросила отвезти ее в хоспис. Ночью ее не стало.       Руки пожилого доктора дрожали, а по щекам скатились две слезинки. Чарли тактично сделал вид, что не заметил эту унизительную слабость, и посмотрел на Вилли, который снова отвернулся и украдкой стирал что-то с щёк. Это была очень грустная история, и Чарли поморщился. Как хорошо, что его дедушки и бабушки живы, и родители вроде здоровы. Он не представлял, как бы смог жить без родителей. Смог бы, конечно. И Уилбур смог жить без жены и сына. А вот Вилли…       — Я был в отчаянии. Я… не знал, как мне жить дальше. Вилли, я знаю, что был во многом неправ. Но мне было очень плохо без нее.       — Мне тоже было плохо без нее. Но ты в упор меня не замечал, — Прошипел Вилли. — Мы ссорились, ругались, перестали вместе кушать. И этот шлем… этот чёртов шлем начал меня раздражать. Надо мной стали смеяться, меня стали гнобить. А все эти твои «леденец на палочке под названием «здравствуй, дорогой кариес». Ты уничтожал мою любовь. Ты ненавидел конфеты и ненавидел меня. Мама любила конфеты, давала мне их иногда. Она умерла, и ты решил отыграться на мне! Ты вынудил меня уйти из дома. Я помню твои слова «так уходи. Но когда ты вернёшься, меня здесь уже не будет!». Я вернулся. Почему ты здесь?!       Вилли Вонка говорил с презрением и ненавистью. В конце его голос сорвался на крик. Он встал со стула и кулаками ударил о поверхность стола, так сильно, что кружка, из которой пил чай Уилбур, подпрыгнула и опрокинулась. Чай разлился по клеенчатой скатерти и закапал на ноги пожилого доктора. Уилбур поморщился, но не от этого, а от слов сына. Находиться здесь было невыносимо, и он встал со стула. Глазами, полными боли, посмотрел на Вилли, а потом покинул кухню. В тишине раздался всхлип.       — Мистер Вонка, прекратите! — Сказал Чарли, вздохнув и растерянно посмотрев на удаляющегося пожилого доктора. Потом услышал всхлип. Он плакал. Мальчик совершенно не представлял, что делать ему. Как-то он не думал, что встреча шоколадного магната с отцом выльется в эти разборки. Он был еще слишком мал чтобы давать советы или чем-то помогать.       — Вы с ним так больше и не виделись после ухода из дома? — С сомнением спросил мальчик.       Вилли сел обратно, приняв закрытую позу, и отвернулся.       — Мне было десять с небольшим. Я очень любил учиться. Уходя из дома, я надеялся, что отец остановит меня. Но он не остановил. У меня было два варианта — или вернуться домой, или жить на улице, забыть про школу и мечты. У меня не было абсолютно никого, кто мог бы меня приютить. В тот день я обратился к кондитеру, которому помогал раньше, но он отказался со мной заниматься. Я провёл на улице несколько дней, мне было невозможно найти работу, и я вернулся домой. Был очень сильный дождь, я промок и замёрз. Дома отца не было, но лежал конверт с приглашением в школу-интернат для одаренных детей. Я хотел туда поехать. Отец устроил меня туда, дал мне возможность собрать вещи и переночевать. Я сильно устал и сразу заснул. Проснулся я уже без шлема. Помню, на столе стояли вкусные вафли и кружка какао. В десять утра за мной заехал автобус. Я поехал учиться в школу…       Вилли посмотрел в окно. Постепенно на этот маленький апендикс городка опускались сумерки.       — Потом я с ним увиделся в пятнадцать. Он мне очень помог, но я не хотел его видеть. Я не поблагодарил его за помощь. А потом я стал совершеннолетним, забрал наследство, что оставила мне мама, и сначала открыл магазинчик, а потом фабрику. Я сделал всё без его помощи…       — Я не согласен с вами, мистер Вонка. Если бы вам отец не помогал, то вы бы остались на улице. Вы бы не смогли стать этим знаменитым кондитером.       — Но я… он… не хотел, чтобы я возвращался. Я не был ему нужен, — упрямо заявил мужчина. Чарли покачал головой и закрыл рукой лицо. — Он должен извиниться? — Чарли отрицательно мотнул головой. — Я должен? Но почему?       — Да потому, что ваш отец любит вас и боится вас потерять. Я не знаю, как мне это объяснить вам. Мне всего десять, но я понимаю, что потерять намного легче, чем найти. Он очень за вас переживает.       — Его не было в моей жизни, — Вилли обиженно поджал губы. Сейчас он был похож на маленького мальчика, которого обидели и недолюбили в детстве. — Мне нужен он был, а он меня прогнал из дома.       — Но ведь потом вы сами не хотели общаться с отцом. Он любит вас.       Вилли фыркнул. Но потом вздохнул и встал со стула. Только сейчас он почувствовал, что снова поползла вверх температура. Не критично, но неприятно. Все эти разговоры и воспоминания его морально вымотали, и хотелось снова убраться на свою фабрику. Что разговор с отцом изменит? Наверняка отец снова скажет ему убираться. Как иначе?       Он вышел из маленькой кухни и вошёл в гостиную. Отец стоял около окна, оперевшись о подоконник и прислонив голову к стеклу. Он больше не плакал, ведь мужчины никогда не плачут. Просто стоял сгорбившись, как будто на него навалилось очень много, чего он не может вынести и выдержать. Вилли нерешительно направился к нему. Встал сзади и протянул руку. Неуверенно положил руку на его плечо и сжал его. Почувствовал напряжение отца.       — Мрх… Рм… Папа, прости меня. Я… был неправ…       — И ты меня тоже прости, Вилли, — Уилбур обернулся и сгрёб в объятия своего сына. Крепко прижал к себе и закрыл глаза.       Миг, и Вилли снова оказался тем маленьким мальчиком, который хочет уйти из дома. Почему он не вернулся сам? Эгоизм, гордость, желание показаться старше и умнее, чем он есть на самом деле? Юношеский максимализм, когда ребенок начинает считать, что он умнее всех и все знает. И отец… смерть жены его сильно сломала. Он нуждался в поддержке, каком-то участии, сочувствии. Но девятилетний сын не мог ему ничем помочь.       — Я всегда любил тебя, мой мальчик. Прости, что я не смог стать тебе хорошим отцом.       — Я тоже… люблю тебя… па-па. Прости меня.       Чарли слабо и добро улыбнулся и вернулся на кухню. Сгущались сумерки. Нужно было ехать домой, мама будет волноваться. Но родители доверяют сыну и знают, что он рассудительный, умный и осторожный, и не будет ни во что ввязываться. Чарли поискал глазами телефон, но не нашёл. Вздохнул и допил остывший чай. Потом увидел лужу на скатерти и протёр ее. Сполоснул кружки и обернулся. На пороге кухни стоял Вилли Вонка.       — Тебе надо домой. Пойдём.       Чарли направился за мистером Вонкой. Вилли надевал ботинки. Послышался скрип, потом раздались шаги. Чарли увидел вышедшего в коридор пожилого доктора. Уилбур как-то неуверенно протянул руку своему сыну. Вилли посмотрел на перчатку, снял ее и обменялся рукопожатием. Молча вышел из дома и спустился по ступенькам. Чарли поёжился.       — Приезжай ко мне, — сказал Вонка.