Алфавитные хроники

О ворвалась в комнату Ера разъярённым маленьким цунами. Зло захлопнула дверь и сразу закашлялась – Еръ курил. Снова. – Я просила тебя так не делать! Лежавший на незаправленной постели символ чуть повернул голову. – Я просил тебя не приходить ко мне сюда. О топнула ногой. Обессиленно. Закрыла лицо руками, отняла их. Еръ молча наблюдал за ней. – На самом деле, – голос О дрогнул, – мне нужна твоя помощь. Еръ медленно сел, не спуская ног с кровати. Тряхнул головой. – Тебе нужна. А мне нет. Мне, может, ничего не нужно. – Дурак! – Стой. О села на табурет. Вообще, из мебели у Ера был только этот табурет и кровать, на которой сидел он, так что выбор был невелик. Голова начинала кружится от табака, примеси чего-то приторно-сладкого, свежего, жжёного, этой комбинации, которая... – Тш! Еръ подскочил с кровати. Подхватил О, которая начала заваливаться на один бок, болезненно сморщился, потёр висок свободной рукой. Нескладно вышло. Похлопал букву по щекам. Взгляд её чуть прояснился. – Пойдём. В кириллическом алфавите есть собственный дед. Ворчливый, склонный к ностальгии, критике. Ложный трудоголик – постоянно чем-то занят, осуждает тех, кто не занят, но ничего или почти ничего не добивается. Может починить протёкшие трубы, приварить перегородку на забор, смеситель новый поставить. Вытряс себе комнату недалеко от роутера, чтобы решать кроссворды с ноута, а не выписывать бумажные, но всё как-то не до того. Искать ружьё, чтобы набить его солью, лишнюю пачку которой он где-то нашёл – чёрт его пойми, почему лишнюю – пожалуйста. Кроссворды подождут, а соль кто-нибудь съесть может. И ружьё сломать. Этоn дед – Г. В чистеньком пролетарском кепи, с южнорусским гховором, любитель оставлять свой клетчатый жилет в самых неожиданных местах. В прошлом любитель – однажды жилет попал в руки Еря, Ф и Т, и с тех пор из верхней одежды у Г только пальто, а на летнем игорном столике на первом этаже новая скатерть. Но, кажется, Г не слишком расстроился. Говорит, приятно, что молодёжь в шахматы играет. Еръ наклонился, всмотрелся О в глаза. Она уже проветрилась и недовольно смотрела на друга. – Какая помощь, золотко? О засопела носом. – Обиделась? Ничего. Может, захочу тебе помочь и прекращу... дурью маяться, хех. – Как можно о таком шутить! – Это и не шутка, знаешь ли. Не уходи от вопроса, ладно? – Неладно. То есть, – девушка замялась, – то есть да. В нашла это и... мне кажется, стоит продолжить. Но одна я не могу. О протянула Еру листки. Тот бережно взял из, прищурился, перевернул, просматривая все страницы. – Что именно ты не можешь? – Ничего. Нет идей. Пусто. Еръ хмыкнул. – Ого, изначально они были. Неожиданно. Но, знаешь, ты можешь рассказать немало подробностей обо всех нас, так что, полагаю, идеи и не нужны. Достаточно знания. – Скучно будет. – И ты хочешь? – Тебя, – О покраснела. – В смысле, твою компанию. То есть... Еръ мягко приобнял её за плечи. – Нет, золотко. Давай так: ты мне – что угодно, любую информацию, историю, идею, какую найдёшь, я тебе – объединяю твои заметки, переписываю всё или почти всё... или редактирую, зависит от случая, и публикую... да, я ведь прав, что кроме В и тебя этим никто теперь не обеспокоен? О перестала хлопать глазами и печально посмотрела в пол. – Прав. – Согласна? – Да, – нерешительно ответила О. – Хорошо. Что мне за это будет? – Прости? – Понял, – Еръ поднял руки в примирительном жесте. Хотя все буквы алфавита хронологически одного возраста, кроме молодого Ё, у каждой есть собственный некий целостный образ, облик, набор черт и характеристик, который с годами не меняется или почти не меняется. Почти – это когда Ш начинает скупать заграничные травы, которые у нас не растут, потом разные виды чаёв, а потом коллекционирует Curtis и Greenfield. Не меняется – это Р всё ещё не получает от неё ни шиша. Так и Г – вечный дед. Когда береста канула в прошлое, он ворчал, что вещь была незаменимая. Когда прервалась династия Рюриковичей – говорил, что не та у царей пошла хватка. Когда у латинских собратьев французы устроили революцию... сказал, молодцы. До конца XIX века притих, а потом снова заговорил. Потом увлёкся идеей ликбеза. Мол, про нас чем больше людей знает, тем лучше – им же лучше. Общаться на расстоянии смогут, без посредников. «Или как они, это самое? Ты понял.» Одна из любимых фраз, кстати говоря. Но продолжим. Поначалу Г поддерживал советскую власть, потом охладел, а теперь, вот... ворчит, как хорошо было раньше. Про экологхию вещает – поворчит и пойдёт лампочки проверять, все ли, у всех ли работают. Любит, чтоб всё при своём месте было. Пусть место поменяется, но чтоб без места вещи не было. Что же она тогда – ничейная будет? Нельзя так, нельзя. Сегодня, например, утром Г сходил проверить, как там скатерть на игорном столике. Поднялся на кухню без кепи, вынул из коробки с рисом пятидесятирублёвую бумажку, ошарашив этим сидевшего на кухне Ж, ушёл. Вернулся с кепи, двумя леденцовыми конфетками и двухсотрублёвой бумажкой, улыбаясь в усы. – Снова детей обыгрываешь? – поинтересовался Ж, оперев подбородок о руку. – Не-а. – Кого тогда? Г разгладил двухсотрублёвую купюру, аккуратно уложил её в коробку с рисом и убрал коробку на место. Задвинул чуть дальше, спрятал за пшеном, гречкой, геркулесом, всем, что обычно бывает в таких местечках кухни. – Коалицию образовал с молодёжью. Против лени и халатности. Ж поднял брови. – Расскажешь? Г неопределённо мотнул головой, положил один леденец на стол перед Ж, другой себе в карман, и вышел из кухни, мурлыча под нос какой-то романс.