Снег и тепло

Свой заслуженный (проигранный Серёжей) минет в библиотеке Олег получает через пару дней – Разумовский провоцирует, засранец, улыбается по-лисьи, юрко скачет меж стеллажей, картинно выставляя зад, когда тянется на верхние полки. У Волкова от этого всего глубоко внутри что-то медленное ворочается, сминая внутренности уверенным движением, скручивая в гордиев узел. От солнца в пасмурный день, от ярких лучиков, росчерком волос игриво метнувшихся прочь от протянутой руки. Появляется рыжим светом за стеллажами с зарубежной оперой – два тома «Кармен» забрал Кир, и в этой белой пустоте сейчас мелькает карминовый отблеск улыбчивого рта. Этот рот хочется во всех смыслах: и слушать длинные речи об искусстве (порой банально, но красиво), и проводить пальцами, прикладывать ладонь, чтобы тише. И чтобы Серёжа обещание выполнил тоже хочется. Волков мечется быстрым движением к нему, прижимая ладони к стене – кожу чуть саднит от шершавости старой краски, а попавший в ловушку рук Серёжа щурится довольно. Понимает всё без слов. Олег не сопротивляется, выпускает покорно, одаренный многообещающим взглядом, и через несколько заполошных ударов сердца слышит, как в замочной скважине поворачивается ключ. Против света – в мутных белых лучах незримого солнца – у Серёжи на голове раскрывается тонкий нимб. Видит бог, на такого ангела, опускающегося на колени, смотреть хочется каждую секунду, не отрывая восторженного взора. Разумовский опускается на колени неспешно, гипнотизируя лазурью глаз – у Олега сердце мечется где-то между глоткой и пятками, не находя себе места. Серёжа тянется тонкими пальцами к ширинке, стягивает быстрыми движениями джинсы... а потом вдруг поднимает глаза и замирает. Спрашивать не имеет смысла, Олег уже знает. Знает, как выглядит в глазах Серёжи в таким моменты: подсвеченный сбоку текучим серо-тёплым светом, со спокойной улыбкой, склонённая набок голова, мягкая ухмылка и... И веснушки. Их не видно сейчас – весна ещё не нагрянула в полную силу, солнце не печёт так яро, выжигая на коже свои крохотные поцелуи. Но летом, Волков точно знает, Серёжа с упоением пересчитает немногочисленные пятнышки – и Олег в ответ проведёт между рыжих точек на всём его теле линии созвездий. Кир однажды назвал это «психологическими веснушками» – вроде бы есть, ты об этом знаешь, но этого не видно. Сейчас не видно. Олег улыбается, отвлекаясь от своих мыслей, и успевает заметить, как лисья ухмылка стирается с серёжиных губ юрким язычком. *** Солнце выглядывает только когда Олег выходит из библиотеки – будто прежде не хотело рушить хрупкий восторг момента. Волков улыбается, кивая пробегающему мимо Шуре, и думает, что они справятся – они все. Что у всех всё будет хорошо, и замечательно закончится год, и никого даже на пересдачу после сессии не отправят. Вот так. На подоконнике третьего этажа неожиданно людно, а компания собралась самая разношёрстная. Дима Дубин уселся на пол, откинув голову на стену и задумчиво пялясь в потолок, передал сигарету Кириллу – тот жадно затянулся дешёвой дрянью и теперь по-дурацки улыбается. У Димы на лице мелькает тень: от ветки, понимает Олег. Резные прутики клёна мягко колышутся под свежим весенним ветром, приветливо постукивая друг о друга, и вся эта мешанина игривых силуэтов упорядочивается на светом лице Дубина, сражённая его незыблемым спокойствием. С краю, между стеной и высоким тощим кактусом умостился Стикс – расслабленно вытянул длиннющие ноги, изящная рука ковыряет старую облезлую краску, аристократично-бледное лицо излучает привычный похуизм. В его расслабленных губах зажата тонкая сигарета – такая же, что у Димы с Киром, – и он задумчиво дёргает её вверх-вниз. Олег отрешённо думает, что он красивый, правда, и эти его длинные волосы, белые, подвязанные резинкой Ахерона, и нотный листок, торчащий мятым краем из большого кармана, и даже лёгкий шарф не по погоде, обмотанный небрежно вокруг тонкой шеи. Волков почти наяву видит, как Флегетон за этот шарф его тянет вниз, к себе, пока Ахерон где-то рядом мягко улыбается, а Коцит сыто щурится, умещая лапищу на чьём-то бедре. Всё в Стиксе говорит о _них_, о каждом, о всех по отдельности и вместе, и такое единение кажется Волкову знакомым. Кажется, думать о таком даже не вслух неприлично, но Олег ничего не может с собой поделать, только восхищается. Всеми ими, каждым по-разному. Он уверен, что Шуре с Киром порой тяжело – знаем, плавали, Кир такой занозой в жопе бывает, что скальпелем не выковыряешь. И об излишней диминой чувствительности наслышан: как он ломается от любого слова, взгляда, жеста, как при этом поразительно силён изнутри. Ими и нельзя не восхищаться, то, как они все стойко держатся, как в их крови кипит безостановочно бурная жизнь, не позволяющая так просто расцепить бульдожью хватку на шее ужаса. – Не знал, что Вы курите, – тихо хмыкает Олег. Дубин, сидящий на полу в позе поддатого лотоса, в ответ едва заметно улыбается и протягивает зажигалку. Вообще-то, он и сам не знал, что курит. Что _всё ещё_ курит. Волков поднимает бровь – можно? Дима поджимает губы, но по глазам видно: не обиделся, конечно. Олег садится рядом, прямо на пыльный пол. В углу, где древняя масляная краска пошла эстетичными трещинами, напиталась влагой, валяется белые обрывок нотного листа. Олег затягивается протянутой Киром сигаретой и задумчиво рассматривает знакомый росчерк карандаша – Дагбаев свои задачи по гармонии решал, не иначе. Аккуратный почерк перечерчен наискось вольной графитной стрелой, будто кто-то толкнул под руку. На сгибах, где листок смяли в приступе перфекционизма, темнеет резкая тень от солнечного луча. Почему-то все эти мелочи сейчас становятся невероятно важны. – Ты омерзительно довольный, – морщится Кирилл, наклоняясь к Олегу близко-близко и выпуская в лицо дым – запах вишни откровенно дешевит. – Миша с Васей опять в кабинете тет-а-тетят на всю, хер бы их забрал... простите, Дима. Чертова весна... Олег сипло смеётся, опуская глаза. Наверное, Макаров ждёт ответной доброй шутки – ну я же видел, как Шура тебя... прямо в кабинете, Кир, на рабочем столе, ну как так...! Но почему-то сейчас серёжина хитринка во взгляде отпечатывается в памяти слишком ярко, слишком восприимчиво. Олег позволяет себе небольшую шалость – улыбается по-акульи, точно как Вадим Владиленович на зачётах, мягко смеётся, одним взглядом и поднятой бровью заставляя Макарова вогнаться в краску. – Психологические веснушки, Макаров, – назидательно бормочет он, чувствуя плечом едва ли уловимый смешок Димы – этот смешок, наверное, тоже «психологическая веснушка», этакое крохотное пятнышко на брюхе бытия. Неожиданно болезненно бьёт по мозгам собственная эстетичность: вот он, живой, господи, такой живой, сидит на полу в коридоре разваливающегося колледжа, зажимая небрежно сигарету, улыбается, по ресницам ползают лениво солнечные лучики. Хочется мягко смеяться, пить чай из старой серёжиной кружки, хочется играть Чайковского... Чайковский! О, как это красиво! Волков нервно смеётся, чувствуя вдруг себя картинкой, обработанной в фотошопе. Контраст выкручен на максимум, блики сияют тут и там, отражаясь в неправдоподобно тёмных глазах. Да, Чайковский сейчас не помешает; особенно в серёжиной компании... Он вскакивает, бросает через плечо что-то о важных делах, но ему, конечно, никто не верит. ~