Снег и тепло

В каждом валином движении теперь чувствуется ленивая уверенность – он знает, что Дима этого ждал слишком долго, чтобы теперь отказаться от своих планов. Майскую траву запорошило крупной снежной мутью, кристаллики валяются тут и там, словно ненужный мусор, хрустят под ногами пенопластовыми шариками. – Здесь? – тихо хмыкает Валентин. Он знает, что здесь, но Дима всё равно кивает, сам себе, чтобы напомнить, что, что бы он ни делал, за спиной всегда будет стоять Валя. Заброшенная высотка за городом подходит лучше всего, конечно, тут тихо и темно, на старые каменные этажи не добирается назойливая крупка. Дубин долго смотрит вниз, на пустые бесконечные поля; те из буро-зелёных медленно превращаться в грязно-белые. Тут всё такое – грязное, пустое, неприглядное. Иногда Дима думает о том, что в такой глуши забыли все эти молодые ребята из их колледжа. Наверное, они, как и Дима, ищут покоя и лёгкости, а, может быть, проживают старую боль. Иногда Дима забывает, что ему самому нет ещё и тридцати, и чувствует себя древним стариком. – Позвони ему, – едва слышно говорит Гашпаров. Не уходит, как бывало раньше, а становится совсем близко, чтобы слышать каждое слово, чтобы положить большую изящную ладонь на плечо. Он теперь такой ласковый и мягкий, словно они с Димой постепенно меняются ролями: за собой Дима не замечает ни сочувствия, ни эмоций. Шесть гудков отдаются в голове набатом, прежде, чем на том конце берут трубку. – Приходи завтра на верхний этаж заброшенной стройки в пять вечера, – ровно говорит Дубин. – И возьми канистру бензина. Он кладёт трубку раньше, чем услышит ответ – с человеком на том конце провода незачем согласовывать время: ему теперь никуда не нужно, он все дни проводит в молчании, словно увязшая в меду муха. Снежная крупа становится больше, превращаясь в хлопья. Белые бабочки летают над бескрайними полями, и их так много, что они режут лёгкие острыми маленькими крылышками. Диме теперь сложно дышать – и ещё сложнее тревожить память; глубоко внутри он стал ещё чувствительнее, чем прежде. Так мутно и холодно, словно сейчас стылый ноябрь, травяная зелень едва проглядывается сквозь белое рваное покрывало. – Я хочу уехать отсюда, – неслышно шепчет Дима. Нет сил даже моргать, глаза начинают слезиться, но это, верно, от ветра. – Я тоже, – тихо отвечает Гашпаров, сжимая ладонь на плече. – Закончим тут с делами, возьмём Мухтара и уедем далеко-далеко. Дима закрывает глаза, чтобы не видеть белой мути кругом. Думать про Мухтара тяжело, и не только из-за того, что он – яркое напоминание о первом хозяине. Сложно смотреть на его старость: почки Мухтара почти отказали, лапы едва ходят, шерсть лезет клочками. Дима каждый день говорит ему, что он хороший пёс и что он отлично постарался, ласково чешет за ушком, на руках таскает на улицу, когда в плохие дни Мухтар не может встать сам. Иногда у Мухтара нет сил даже благодарно лизнуть ладонь Димы, и он обессиленно бьёт по полу кончиком хвоста. У пса в глазах мудрость и тоска, которая приходит только с возрастом и с горем, и Дима очень не хочет думать о том, что видит такие же глаза в зеркале. – Холодно, – шелестит Дима, больше не пытаясь врать себе, что глаза слезятся от ветра. – Иди ко мне, – нежно отвечает Валя. Вдалеке гудит поезд, посылая по хребту неприятные мурашки. Дубин шагает назад, прижимается спиной к валиной груди и не сдерживает пробежавшей по телу дрожи. На улице холодно, но глубоко в душе намного холоднее. Диме больно думать о том, что он до сих пор ничего не забыл. ~