Любить тебя

— Как вы могли позволить табуну пройти через наши земли? Голос Эредина обманчиво спокойный, будто бы даже ни капельки не раздраженный, в то время как взгляд, от которого по телу пробегала дрожь даже у бывалых вояк, буквально пригвоздил к месту каждого в Совете, уже знающего крутой нрав нового короля, явно не собирающегося идти знатным вельможам на одни сплошные уступки. Единороги, которые во время последней яростной стычки были разделены на небольшие группы, отказывались жить на тех малых участках земли, что им были столь любезно выделены, и стремились снова слиться в один большой табун, — условие невозможное при подобном раскладе, — и представляли собой серьезную опасность. Эредин понимал, насколько важна их разобщенность, ведь так отражать атаки непокорных лошадей куда проще, однако были в Совете и те, кто еще помнил прежние тесные связи и желал установить мир с этими существами, а не лить кровь, сея лишь большую вражду. — Мы и не позволяли. — Говорит один из солдат, которого привели на допрос, обвиняя в фактически фатальной ошибке. — Мы потеряли троих, серьезно ранили большую часть из них, но коням удалось добраться до Камней Силы. Дальше мы преследовать не стали. — Теперь вожак постарается отбить тех, кто остался на вересковых пустошах. — Эредин устало трет переносицу, склонившись над разложенной перед ним на столе картой. — Будучи немалочисленными, они не нападут на нас, но если табун снова воссоединится, войны не избежать. — Да, но мы окружены ими и они, так или иначе, имеют преимущества. — Один из лордов Совета бросает на короля быстрый взгляд и тотчас отворачивается, дабы тот не успел прочесть в его глазах царящее там недовольство. — Единороги умело прячутся, используя силу этой земли. Кажется, сама матушка-природа на их стороне, оберегает и помогает скрыться от наших воинов. — Эти сказки можете оставить для своих детей, а мне нужно ваше здравомыслие! — Повышает голос Эредин, хотя в глубине души и сам понимал правдивость слов другого мужчины. — Иуарраквакс уже однажды предал нас и наши мирные договоры! Не хотят жить на отведенных территориях, значит вообще не будут жить на этой земле! — До мирных договоров нам уже давно далеко. — Тихо говорит доселе молчавший Креван, все это время стоящий за одной из колонн зала и пристально наблюдающий за каждым движением Эредина. — А у Иуарраквакса действительно имеется козырь в рукаве, если так можно выразиться о его природных способностях. — И что же ты предлагаешь? — Ядовито осведомляется Эредин, сощурив изумрудные глаза. — Дать им волю пастись на наших лугах как в былые времена? — Я не предлагаю ничего, что шло бы в разрез с волей Его Величества. Аваллак`х слегка склоняет голову перед королем, и взгляд черноволосого мужчины становится более мягким. Заседание так и не дает своих плодов, что, в конечном счете, вынуждает Эредина велеть всем покинуть зал Совета. Всем, кроме одного эльфа. — Можно я задам тебе один вопрос? Эредин хмыкает, облокачиваясь бедром о край стола, и молча кивает ведуну. — Ты так стремишься истребить единорогов из-за того, что их вожак когда-то помог одной хорошо известной нам особе бежать, или же дело в другом? — Я не стремлюсь их истреблять. Я хочу, чтобы они знали, кто здесь хозяин. Креван только усмехается в ответ, но не произносит ни слова. Подойдя к карте на столе, он отстраненно разглядывает ее, кончиками пальцев проведя линию от пустошей до Камней Силы, однако его порывы сообразить что-либо стоящее были незатейливо прерваны другим мужчиной. Эредин перехватывает руку ведуна, притягивая того ближе, пока дыхание обоих не смешивается от непозволительной близости друг к другу. — Есть новости о нашей беглянке? — Ничего стоящего твоего внимания. Эредин смотрит пристально, почти в самую душу, но Аваллак`х не ребенок, чтобы теряться под таким взором, и если короля правдиво называли Ястребом, то светловолосый эльф оправдывал прозвище Лиса. — Ты ведь не станешь скрывать от меня правду, не так ли? — А у меня есть резоны? Молодой король хмыкает, уложив ладони ведуну на талию, на что тот отвечает воистину лукавой улыбкой. — Имеются определенные, я полагаю. Но, смею надеяться, не столь явные, чтобы изменять королю. Не так ли? — Она прячется, Эредин, и научилась делать это весьма хорошо. У тебя нет сил в пустую путешествовать по мирам, гоняясь за любой магической аномалией, в то время как у Цири наличествует явный потенциал… — Хватит. — Резко прерывает мужчину Эредин, сжав пальцы на чужих бедрах. — Я уже устал слушать про великую силу Цири. Она всего лишь Исток, коих в наше время было более чем достаточно, а если она одна из многих, то значит ее можно поймать. Креван снова по-лисьи улыбается, опустив глаза, но не перечит. Так же он не собирается делиться переживаниями касательно дитя, которого девушка могла родить при определенных условиях, поскольку сам начал сомневаться в правильности расчетов. Является ли их Ласточка той самой, погоня за которой стоила таких затрат? В чем Аваллак`х был точно уверен, так это в том, что когда он смотрел на Цири, на него глядели в ответ прекрасные, единственные во всем мире глаза Лары. — У меня нет причин врать тебе, Эредин. — Наконец говорит ведун, не уточнив, что утаивание информации еще не ложь. На это чужие губы оказываются еще ближе, будто невзначай мазнув по скуле. — А причины игнорировать приглашение посетить мою усадьбу имеются? От тембра и интонации Эредина Креван, не сдержавшись, издает тихий смешок. — Ушам своим не верю. — Мужчина криво усмехается, оголив ровные белоснежные зубы. — Личная аудиенция, надо полагать? — Да. — Совершенно спокойно отвечает молодой король, спрятав собственную усмешку. В его глазах пляшет знакомый игривый огонек, который Аваллак`х не видел в свой адрес вот уже много, очень много лет. И сложно сказать, желал ли видеть вновь. — Простой визит в гости тебя настолько пугает? — Я выгляжу испуганным? — Отнюдь. — Эредин отталкивается от стола, стрельнув в ведуна глазами, и на последок почти невесомо ведет ладонью по груди другого мужчины, задержавшись лишь на мгновени в складках драпировки чужой мантии там, где молочно-белая кожа шеи виднелась в низком вороте богатого одеяния. — Кроме того, я бы бы очень разочарован увидеть в твоих глазах страх. Тебе ли не знать, как я не люблю трусов. И лжецов.

***

      Бьянка лежит в постели, прижавшись спиной к крепкой мускулистой груди хозяина поместья, и едва ли верит, что это вообще происходит наяву. Ей очень хочется, чтобы кто-то подошел к ней и всадил крепкого леща за подобные финты, но вернуть здравомыслие было некому и незачем, потому что в этом мире друзей у девушки так и не завелось. Почившее здравомыслие не казалось полностью утраченным, ведь иначе Бьянка не думала бы над тем, как иррационально ее поведение, и не буравила противоположную стену угрюмым взглядом, тем не менее, этого все равно было слишком мало, а осознание общей плачевности ситуации угнетало. Борьбой с похитившим ее эльфом она не добьется ничего от слова совсем, а возможность побега являлась никчемной, поскольку бежать ведь надо куда-то, и с этим самым куда-то были проблемы. «Вересковые пустоши. Решайся». На что, черт побери? — думает про себя девушка, никак не реагируя на незамысловатые ласки лежащего позади мужчины, который явно заметил отрешенность любовницы и теперь кончиками пальцев водил не по ее предплечью, а по низу девичьего живота. — Планируешь какую-нибудь пакость? — Не большую, чем ты. — Ты удивляешь меня, beanna. Как можно называть занятие любовью пакостью? Имлерих был в хорошем расположении духа вот уже много дней, и даже миниатюра у постели, когда в первую ночь Бьянка отказывалась лечь с ним в постель, его не смутила. Отказываясь быть столь легким призом, блондинка четко поставила свое условие: она будет спать с мужчиной только если между ними ляжет Призрак. Пес, полюбившийся Бьянке, был на седьмом небе от счастья, мирно посапывая на мягкой перине, а Имлерих чувствовал себя кретином. Почему он идет у нее на поводу? Возможно, ему нравилась ее улыбка, которой она наградила его во время завтрака, когда было предложено прокатиться до водопада, где купаются наяды. Или же из-за смеха, такого легкого и беззаботного, когда Имлерих зашел к ней в купальню и в итоге промок до нитки, будучи затянутым в бадью, полную пены. Иногда они вели разговоры, чаще начинали с ссоры, но постепенно так называемых острых углов становилось все меньше, а вот симпатии все больше. Бьянка с трудом признавалась сама себе, что ей действительно немного нравится этот эльф, но самое прискорбное в данном осознании было то, что нравился он не только физически. Она сдается не сразу, но все же, и вот уже Призрак спит в ногах, даже не думая возвращаться на псарню, а Имлерих засыпает, уткнувшись носом в светлую макушку пленницы. Но она не могла полностью смириться, — не тот нрав и не те стремления в жизни, — а потому в очередной раз вспоминает слова единорога у Камней Силы, размышляя над тем, не показалось ли ей и стоило ли рисковать так открыто. — Я знаю, о чем ты думаешь. — Бормочет Имлерих, слегка укусив девушку за плечо. — Планируешь заранее обреченный на провал побег? Бьянка почти дергается, но сохраняет хладнокровие; ведет неопределенно плечами и даже слегка поворачивает к мужчине лицо. — Даже если я решу бежать, ты же все равно меня поймаешь. Под конец все равно получилось тоскливо, и вот уже Имлерих нависает над девушкой, схватив ее за подбородок. — Все еще так жаждешь улизнуть? — Когда-нибудь ты сам захочешь от меня избавиться. Прямая и простая, такой же воин, как он сам; Имлерих устало закатывает глаза, будучи не в настроении выяснять отношения. — Зачем все усложнять и портить сейчас? — Он кладет ладонь на щеку пленницы, ласково касаясь ее скулы большим пальцем. — Не твори глупостей, и я обещаю, что не причиню тебе вред. Никогда. Бьянка, разумеется, кивнула и, разумеется, не поверила. Более того, услышав последние слова, она едва ли не всадила мужчине под ребра, поскольку старые, такие же смешанные воспоминания больно укололи в самое сердце: ее первый похититель говорил ей тоже самое. Как так вышло, что воинственную, сильную и далеко не глупую девушку вот уже второй раз фактически брали в открытое пользование, оставалось загадкой. Но если в первый раз каки-либо романтические глупости в сторону того, кто считай держал на поводке, еще можно было списать на возраст, то теперь это уже походило на болезнь. — Слышал когда-нибудь историю о любви морского чудовища и капитанской дочки? Имлерих вопросительно вскидывает бровь, глядя на Бьянку с высшей степенью удивленности. — Она плыла с отцом в новые земли и пела, глядя на черные скалы, а чудовище влюбилось в ее голос и стало преследовать корабль. — Девушка криво усмехается, глядя куда-то за плечо нависшего над ней эльфа. — Когда однажды ночью он вынырнул над поверхностью воды, капитанская дочка не испугалась, и каждый день после захода солнца пела для него, а он оберегал корабль от других монстров. Чудовище настолько влюбилось, что отправилось к морской ведьме, дабы та превратила его в человека хотя бы на одну ночь; потом он пробрался в каюту к девушке и провел с ней ночь, наутро снова превратившись в того, кем был всегда. Но когда корабль доплыл до суши, люди сошли, и больше капитанская дочка не приходила к морю. Бьянка на какое-то время замолкает, закусив губу с видом такой отрешенности на лице, что казалось поцелуй ее сейчас, она и не отреагирует. Имлерих слушает внимательно, не перебивает, понимая — сейчас перед ним раскрываются, обнажая душу, как он и хотел, но почему-то расчетливого желания просто этим воспользоваться как будто бы больше нет. Ему хочется услышать, чем все закончилось; выросший на сухих разговорах воинственной тетки мальчик жаждет узнать финал сказки, и Бьянка снова заговаривает, выводя остренькими ногтями узоры на мужском плече. — В один из дней чудовище расвирепело, заставило море волноваться, но как только волны стали расти, грозя смыть человеческое поселение, к скалам побежала фигура и нырнула в воду. Капитан узнал, что дочь понесла вне брака и не от простого мужчины, а от монстра, и избил ее до полусмерти, держа в заперти, пока та раньше срока не родила мертвое дитя. Он хотел выдать ее насильно замуж, но та сбежала и решила покончить с собой, сбросившись со скал. Чудовище так и не сумело вовремя спасти ее, и из-за его горя разыгрался ужасный шторм, унесший жизни десятков людей. С тех пор, стали слагать легенды о монстре, что топит корабли всякого, кто повстречается на его пути; но он топит их не потому что ему так велит море, а потому что на этих кораблях нет его любимой. Бьянка замолкает, грустно усмехнувшись, и наконец встречается взглядом с напряженным взором Имлериха, который не пропустил ни единого слова, неотрывно смотря на поглощенную собственным рассказом девушку. — Эту легенду мне рассказала мама. Я всегда мечтала именно о такой любви, но потом поняла, что либо ее не существует в природе, либо мне просто попадались не те чудовища. — Считаешь меня чудовищем, beanna? — А ты готов затопить ради меня корабли? Оба усмехаются, отвернувшись друг от друга, но не отодвигаются, сохраняя тесный физический контакт. — Как долго он держал тебя при себе? Имлерих помнил, как Бьянка, всего лишь раз упомянув своего первого пленителя, тотчас сравнила обоих мужчин друг с другом, оценив Красного Всадника отчего-то ниже, чем скоя`таэля, но более они не разговаривали на эту тему, да и нужды не было. Сейчас же Имлериху хотелось узнать побольше, заставить раскрыться, и, к его удивлению, девушка не стала возражать. — Слишком долго, чтобы быть правдой. — И ты влюбилась в него? — Не сразу. И не совсем. Я долгое время его просто ненавидела. — Воительница глубоко вздыхает, прикрыв глаза, и тотчас видит перед собой знакомые черты лица и кривую, игривую ухмылку. — Но потом, сама не понимаю как, появилось еще что-то кроме ненависти. Глупо, да? Имлерих хмыкает, снова ложится на бок, притягивая девушку к себе; та не возражает и льнет ближе, утыкаясь носос в сгиб чужого локтя. — Может чудовище тоже не было таким идеальным, просто было у девицы первым, вот она и размякла? — Тот эльф тоже был у меня первым, но он не топил из-за меня корабли, а сжег мою деревню и убил членов семьи. — Бьянка как-то устало прикрывает глаза, говоря медленно и лениво, будто вот-вот провалится в дрему. — А сейчас мне уже не нужно и кораблей. — А чего ты хочешь? — Я уже не знаю ответ на этот вопрос.