Я сорвал златую ветвь

Когда в фильме врач выходит из палаты в зал ожидания, чтобы сообщить плохие новости — по выражению его лица все понимают без слов, что он собирается сказать. Когда в реальности врач вышел из палаты в зал ожидания, чтобы сообщить плохие новости — по выражению его лица все поняли без слов, что он собирается сказать. Вокруг зашумели, разразились проклятиями товарищи по команде. Ноги Ивана сами пришли в движение: он кинулся навстречу врачу. Ему казалось, что он движется в замедленной съемке. Бежит, увязая в песке. — Вы хотя бы попытались его спасти? — незнакомый голос вырывается из его горла. Что он имеет в виду? Конечно же, врач попытался, конечно же, попытался. Это ведь его работа... Деян останавливает Ивана, его рука обхватывает его талию. Конечно, кто же еще это может быть. Деян сам на взводе — и все же по-своему пытается его успокоить. Есть вещи, которые он может понять. — Соберись, брат. Ради него. Этот врач, конечно, знает… вернее, думает, что все они — просто товарищи Луки по команде. Друзья. Все в комнате, конечно, знают… вернее, думают, что он и Лука — просто товарищи по команде и друзья. Поэтому врача немного смущает реакция Ивана. — Некоторые люди, получившие травму позвонков С1 и С2, выживают… — Что это вообще за хуйня — позвонок С1? C2? Для чего они нужны? — Черт возьми, ты не знаешь? — Если ты не успокоишься... Иван не может понять, действительно ли он здесь, действительно ли вокруг — его друзья. Он не хочет, чтобы все происходящее было правдой. Это не может быть реальностью. — Мне очень жаль, но ваш друг не выкарабкался. Иван обмякает. Если бы не рука Деяна — он, наверное, упал бы, свернул бы шею, сломался бы… так же, как Лука... Его ноги ослабли. Его мускулы теперь бесполезны. Он никогда больше не сможет подняться. Иван плачет — и все в зале ожидания замолкают, Это не может быть реальностью. Все происходящее хуже любого кошмара, который ему когда-либо снился. И этот кошмар творится наяву. *** Ты всю жизнь боишься сказать людям, что любишь мужчин. И даже когда ты с Лукой — ты все еще боишься. Но когда вы вместе, все вокруг наполняется теплом и солнечным светом. Ты ощущаешь мир так, словно пьян в стельку. Когда ты с ним, ты не боишься любить. И вот так раскроется твой секрет? Вот так вот? Вот таким вот наихеровейшим образом? *** Во время церковной службы и надгробных речей Иван не до конца осознает происходящее и сквозь непроницаемый туман крепко обнимает сестер Луки. На кладбище он внутренне паникует, глядя на гроб и могилу, гроб и могилу в этой проклятой земле. По периферии его зрения плавают черные пятна. Ноги подкашиваются. Суба и Марсело подхватывает его — это полный пиздец, и какая-то часть его сознания горько насмехается над тем, что игрок «Реал Мадрид» поддерживает его прямо сейчас, что другу детства Луки легче, чем ему. Иван не может перестать смотреть на гроб и думать о том, как он хочет прыгнуть в могилу, обнять его, никогда не отпускать его, быть похороненным вместе с ним… — Ладно, надо найти место, где ты сможешь присесть, — говорит Суба. — Подальше от… всего этого. — Нет, я должен быть... — И как же я забыл, что ты самый упрямый ублюдок на планете? — Суба вздыхает, — Как и Лука. Конечно, это все объясняет, но тебе нужно сесть и отдышаться, — он указывает на соседнюю скамейку, — Это все-таки прощание с Лукой. Не испорти его, отключившись, как чертова истеричка, а? Он слабо улыбается Ивану и сжимает его плечо. — Давай. Присядь. Иван глубоко дышит, но это не помогает. Пьет воду, но и это не помогает. Все совершенно бесполезно. И чертов Серхио Рамос везет его обратно в отель… — Чувствую себя так, будто потерял брата, — нарушив молчание, говорит чертов Серхио Рамос. Его голос звучит так, будто он сдерживает слезы. — Почему ты тогда не остался на… Иван не хочет произносит слово «кладбище». Он не хочет, чтобы Лука был на кладбище. — Кто-то должен был это сделать, — на светофоре загорается красный свет. Серхио останавливается и украдкой смотрит на Ивана. Глаза наполняются слезами, Иван грубо трет нос, чтобы не расплакаться перед чертовым Серхио Рамосом. — И вообще... Он бы хотел, чтобы о тебе позаботились. Загорается зеленый свет, и Иван, перестав следить взглядом за Серхио, решается задать вопрос. — Ты знал? Ты ведь знал, да? Что Лука был моим… — он сглатывает, — моим… — Знал. Уже некоторое время. Нет, это не обсуждали все подряд в нашей раздевалке, он просто сказал мне. И Марсело тоже. Он доверяет нам. Серхио говорит в настоящем времени и не торопится исправить свою ошибку. Горло Ивана сковывает боль. — Спасибо, что не... никому не выдал, — шепчет он. — А зачем? Лука мне не чужой, да и не мое это дело. Он заезжает на парковку отеля и крепко хлопает Ивана по плечу. — Держись, брат, хорошо? Береги себя. Лука бы этого хотел, ты же знаешь. — Да, — отвечает Иван, и слова отдаются болью в его горле — Тогда я вернусь на … — Иван отмечает, что он тоже не может сказать «кладбище» — Давай. Спасибо, что подвез. Еще увидимся. *** В последний раз, когда Иван был дома, они были вместе с Лукой В то последнее утро они так торопились уйти, но все время отвлекались друг на друга и не успели застелить постель. Единственное, чего он сейчас хочет — упасть на кровать, но она не заправлена, простыни перекручены и смяты там, где переплетались их тела. Он знает, что не сможет вновь лечь в эту постель. Теперь она священна. В доме есть комнаты для гостей, но он не хочет уходить от незаправленной кровати. Взяв запасное одеяло, Иван сворачивается калачиком на полу. Он засыпает, он просыпается. Он засыпает, он просыпается. Он встает, чтобы дотащиться до ванной и попить воды. Яркий свет режет глаза, но Ивану кажется, что он почти ослеп. Все словно заволокла густая тень. В мире не осталось красок. Спотыкаясь, он возвращается к одеялу на полу. Он засыпает, он просыпается. Он засыпает, он просыпается. Он засыпает. Он просыпается. На экране телефона высвечиваются сообщения и пропущенные звонки. Подумать только, как много людей любят его… Так много — но теперь все они не в счет. Его будит шум дождя. Должно быть, за окнами день, потому что сквозь шторы пробивается свет, но это может быть и утро. Неважно, утро или день, плевать, это не имеет значения, он даже не может просто взять и проверить время, потому что вчера у него сел телефон. Зарядное устройство лежит где-то в другом углу комнаты, но Иван даже представить себе не может, что у него на что-то хватит сил — даже на то, чтобы пойти и взять эту зарядку. А потом дождь хлещет по окну, бьет по нему, словно тяжелый град, с плеском стекает по стеклам, словно Иван сидит в машине, которую моют в автомойке. Он ждет раскатов грома, сполохов молнии, но их нет, лишь дождь, дождь, дождь, дождь льет с такой силой, что на секунду Иван представляет, как потоки воды разбивают стекло и уносят его прочь. Он садится. У него болит спина, боже, как же она затекла и ноет. Сколько же дней он вот так вот проспал, свернувшись калачиком на полу у кровати и обложившись одеялами и подушками, как долго… Нет, он не может прикоснуться к своей постели, не может даже приблизиться к ней… Иван трет лицо, и, проморгавшись, пытается вспомнить, когда в последний раз принимал душ, или брился, или ел, или пил что-нибудь, кроме того стакана воды в ванной. Наверное, вид у него сейчас ничуть не лучше, чем самочувствие. Что ж, пришло время это выяснить. И действительно, Иван плохо выглядит, чертовски плохо. Добравшись наконец до зарядного устройства, чтобы включить телефон, он осознает, что прошла неделя. Все это тянется уже неделю. «Луке бы это не понравилось. Лука никогда не сдавался... Ох и разозлился бы он, если бы увидел, что со мной творится.» И Иван находит в себе силы встать, принять душ, надеть одежду, которая стала немного свободнее, чем раньше. Он спускается вниз, накладывает себе немного мюсли, наливает миндального молока. Варит кофе. Распахнув шторы, смотрит на дождь. Ему быстро становится лучше, с каждой секундой к нему возвращаются силы. Он решает выйти, чтобы пробежаться вдоль пляжа. Из-под входной двери выглядывает листок бумаги. Что? Он поднимает его. Это реклама тополиного чая. Что это вообще за херня? И кто разносит бумажные листовки с рекламой чая? Скомкав листовку, Иван бросает ее в мусорную корзину, прежде чем обуться. Проснувшись следующим утром, он начинает тренироваться. Он слушает низкосортные песни о любви, которые так любил Лука. Иван рос в Швейцарии и слышал их не так часто, как Лука, но сейчас знал их все наизусть. Плейлист все не заканчивается, одна за другой звучат песни о любви и разбитом сердце, о Хорватии и любви к Хорватии, о Далмации. Конечно, Иван родом не из Задара, но, подпевая, он чувствует Луку своим сердцем. Ощущает, как Лука в коротеньких шортах поддерживает его, подталкивает во время тренировки. Иван чувствует, что готов вернуться в реальность. Нужно поесть, а супермаркет совсем близко. Он направляется в гараж — и, удивленный, застывает. Под одним из дворников на стекле автомобиля — та же листовка с рекламой тополиного чая, которую он видел вчера. Но его машина стояла здесь несколько недель, а дверь была заперта. Как эта листовка попала под дворник? Это необъяснимо. Это бессмысленно. Ивану не хочется задумываться над этим странным инцидентом, поэтому он, скомкав и эту листовку, садится за руль. Когда он возвращается домой, под дверью лежат еще два таких же объявления. «Да уж, агрессивная реклама…» — думает Иван, собираясь приготовить обед. Этим вечером он наконец-то отвечает некоторым из своих друзей, которых так долго игнорировал. Этой ночью он ложится в свою кровать, плотно закутавшись в одеяло. Он готов. Он засыпает. Он видит сны. *** Перед ним толпятся серые люди, и из этой толпы выходит Лука. С ним что-то не так — словно это на самом деле не он, но в то же время он, но не он, но все же он. — Мне надо подстричься, — говорит он Ивану. — Что? Нет, не надо, — отвечает Иван. — Честно говоря, я всегда боялся тебе об этом сказать, это ведь не мое дело, но мне больше нравятся длинные волосы. — Мне надо подстричься, — повторяет Лука. Он тревожно озирается вокруг, как тогда, когда он засмущался на церемонии награждения, глядит куда угодно, только не в глаза Ивана. В животе у Ивана тревожно холодеет: Лука не должен чувствовать себя так перед ним. — Нет, не надо, правда. Надо просто причесаться, и, как бы сказать… немного подровнять волосы. Если хочешь, я этим займусь. Иван протягивает руку, чтобы коснуться локонов Луки. Они оказываются жирными на ощупь, нечесанными — но он снова касается волос Луки, и его пальцы гудят от возбуждения. Он ощущает, как вверх по запястью бегут колючие мурашки. — Через три недели. — Через три недели… — повторяет Иван. — Через три недели. Идем. Лука берет Ивана за руку и тащит его к маленькому зданию, которое словно бы появилось рядом с ними. До этого Иван не замечал этой постройки — но, может быть, она все время была тут. Внутри царит разруха, стоит глухая тишина, полы старые, деревянные, лестницы, слишком много лестниц… Выбрав одну из лестниц, Лука ведет его наверх. Ступеньки под ногами кажутся неощутимыми, они как будто могут в любой момент взять и исчезнуть, распасться… Ивану не хочется быть тут, но Лука здесь, рядом с ним. — Я доверяю тебе, — говорит Иван Луке. — Я мертв, — заявляет Лука, несмотря на то, что его рука удивительно теплая. — Я люблю тебя. Внезапно он распахивает дверь, открывшуюся в стене прямо перед ними, и они оказываются в спальне Луки. Но это вовсе не спальня Луки. И тем не менее — это спальня Луки. — Ты по-прежнему хочешь меня? — спрашивает Лука. Его голос звучит слишком высоко. «Хочу ли я тебя? Лука… ты все, что я хочу.» —Ты по-прежнему хочешь меня, — говорит Лука, и внезапно с Ивана сваливается вся одежда ниже пояса, и Лука толкает его на мягкий матрас, как он всегда делает, теряя над собой контроль. Ивану нравится это, нравится, когда он теряет контроль, нравится то, что он вернулся. Лука берет в рот жадно, настойчивее, чем когда-либо, и Иван говорит, повторяет сальные словечки, пока рот Луки обрабатывает его ствол по всей длине, но эти словечки кажутся бессмысленными. А затем их значение окончательно стирается из его сознания. — Эй, Лука, Лука — выдыхает он. — Я уже почти… можно мне кончить тебе на лицо? Ногти Луки, слишком острые, впиваются в его бедра. Он не отвечает. — Эй, послушай, — повторяет Иван. — Можно мне… Он тянет Луку за волосы, чтобы привлечь его внимание, и они выскальзывают из его пальцев. Нет, они… они остаются в его руке? Иван садится в тот же миг, когда Лука поднимает голову, и не сразу осознает, что он видит. Кожа Луки отваливается, слезает со скул и носа, один из его глаз — просто зияющая дыра, там ничего нет, и его грязные запятнанные волосы вылезают, и его кожа... его кожа... она отслаивается лоскутами, она… В тишине спальни Ивана будит собственный крик, и, осознав, что проснулся, он стискивает зубы — на случай, если мертвый Лука все еще здесь и пытается вселиться в него. Его желудок скручивается в спазме, он чувствует тошноту. Он прячется под одеяло с головой, как ребенок. Дрожа и обливаясь потом, Иван сидит под одеялом, дрожа, потея, пока становится слишком трудно дышать, и он осмеливается высунуть нос, вдохнув прохладный воздух своей спальни. Это все кровать, она проклята, он не может спать в ней. Рискнув, Иван выбирается из относительной безопасности своего одеяла, скатившись обратно на кучу запасных одеял на полу. Он вновь засыпает мирным сном без сновидений. *** Утром, раздевшись, чтобы принять душ, Иван замечает в зеркале, что на его бедрах остались маленькие вмятины в тех местах, где ногти Луки впились в него во сне. Он оставляет рядом с ними свои собственные следы ногтей, молясь в надежде — и следы, оставленные во сне, совпадают с его собственными. «Спасибо тебе, Боже», — мелькает мысль сквозь шум в голове Ивана, — «Спасибо, спасибо…» — может быть, ему стоит снова начать ходить в церковь, — «Спасибо огромное, спасибо…» И он стоит неподвижно, опираясь на раковину, вместо того, чтобы включить душ, и дышит, дышит. Вновь слышит звук дождя, дышит, дышит, пока что-то не шлепается об оконное стекло и не прилипает к нему — это реклама тополиного чая. Да что же это такое, черт возьми. «Это был просто сон», — убеждает себя Иван, включив воду — самую горячую. «Это был просто сон…». Закончив принимать душ, Иван начинает думать, что поверил в это. *** Всю неделю Иван пытается просто продолжать жить. Все так же спит на полу под запасными одеялами. Кошмар не возвращается, но иногда он чувствует, как по коже бегут мурашки, как будто кто-то стоит прямо за его спиной. Там никого нет, но он что-то ощущает — какую-то мимолетную ауру чужого присутствия. Его все так же преследует реклама тополиного чая. Листовки появляются под дворниками машины в закрытом гараже. За дверями в кустах их целые кучи. Каждый день они оказываются там, с каждым днем их все больше. Иван ищет информацию о тополином чае в Интернете, но ничего не находит. Может быть, это отчаявшийся местный стартап. Почему же они так донимают его своей рекламой? Впрочем, в каком-то смысле он не возражает, его всего лишь обескураживает странность всего происходящего. Он ловит себя на том, что смотрит на свою кровать и задается вопросом, стоит ли попробовать еще раз. Он ловит себя на том, что все чаще и чаще улыбается, слушая музыку из своего дрянного хорватского плейлиста. Прошло три недели без Луки, и Иван решает поискать этот тополиный чай в магазине. Почему, черт возьми, нет? *** На улице льет дождь. Толстовка Ивана промокла, а волосы прилипли ко лбу. В супермаркете тепло, хорошо. Он берет корзину и бродит по отделам, собираясь купить все нужное для того, чтобы завтра сделать коктейль на завтра. И, возможно, он приготовит сальморехо — свое любимое блюдо, он ведь жил в Севилье. Оно могло бы хорошо сочетаться с этим тополиным чаем, каким бы он ни был. Двое детей узнают его в конце чайного отдела, и Иван останавливается, чтобы сделать очень мокрое селфи. В такой ситуации невозможно не улыбнуться, и на мгновение он забывает обо всем. Девушка-кассир быстро пробивает покупки, но неожиданно хмурится, проведя коробкой тополиного чая по сканеру. — Хмм… — говорит она. — У этого товара нет штрих-кода. Вы уверены, что взяли его тут? — Да, он стоял на полке в чайном отделе, — отвечает Иван. Видимо, без Луки все и всегда будет идти наперекосяк. — Давайте я поищу его в системе. Иван нервничает в ожидании. — Ну, — снова говорит кассир, — Это странно… но у нас в магазине такой чай точно не продается. — А? — Должно быть, кто-то купил его где-то еще и потерял тут, типа того… — Она пожимает плечами. — Если вам нужен этот чай, вы можете просто… его забрать. — Да. Да, я так и сделаю. Спасибо. *** Дома Иван складывает продукты, ставит чайник. Он берет свою старую кружку FC Basel. Лучше взять что-то из тех времен, когда он еще не знал Луку... Когда чай готов, он садится с кружкой на диван. Кружка горячая — ее почти невозможно держать в руках. Нужно немного подождать, а потом уже пить. Он садится на хорошо знакомое место, место, где он всегда сидел, когда Лука приходил в гости, откидывается назад — а Лука пинает его грубыми босыми ступнями и смеется. Лука смеется, Лука смеется, о, нет-нет-НЕТ! Иван спрыгивает с дивана, услышав смех Луки. Чай расплескивается из кружки. Этот смех звучит в его голове настолько отчетливо, что он мог бы поклясться — Лука прячется где-то здесь, это все шутка, это все сраный пранк, он не заслуживает такого издевательства. Он проверяет шкафы, заглядывает за мебель. — Лука? — голос Ивана дрожит, надламывается. Он все еще слышит смех Луки, и, несмотря на то, что горячий тополиный чай расплескался ему на руки, по коже бегут мурашки. Он идет в спальню. Он садится на край кровати — со своей стороны — на край кровати, в которой он больше не будет спать — когда он возвращался с утренним кофе, комната пахла потом и сексом, а Лука в нижнем белье лежал, растянувшись, тяжело и шумно дыша, и притворялся спящим, хотя Иван прекрасно догадывался, что к чему. Открой глаза, открой свои прекрасные большие глаза… Он берет Луку за подбородок, трясет его. Открой глаза, moje sunce. И наклоняется и целует Луку, а тот не может сдержать смех. Moje sunce? Это же я так называю тебя, Иван. Наконец чай достаточно остывает для того, чтобы можно было сделать глоток. Поначалу его вкус кажется горьким, но он оставляет после себя странное сладкое цветочное послевкусие. Он пьет большими глотками. В горле покалывает. «Иваааааан…» — напевает Лука где-то. Может быть, этот голос раздается в его голове. Или, может быть, нет. После чая на него навалилась тяжелая сонливость. Воспоминания об их последних минутах, проведенных тут, угасают в его мыслях. — Я люблю тебя, Иван, я люблю тебя. Ты идеален, понимаешь? Как же мне повезло, что ты мой вице-капитан и мой… и мой… Как же мне повезло, что у меня есть ты. — Я тоже люблю тебя, малыш, — бормочет Иван, отвечая Луке в своей голове. Он ставит кружку рядом с кроватью и сворачивается калачиком под одеялом. Как хорошо спать в своей постели. Это и вправду так хорошо...