Я сорвал златую ветвь

Ноги Ивана мокрые. Серая вода плещется вокруг пальцев его ног, прохладная и скользкая грязь под ногами колышется, когда волны набегают и отступают, набегают и отступают. Густой туман обволакивает лодыжки Ивана. Это Задар. Это Задар в ненастный день, но как он сюда попал? Он поднимает голову. Повсюду клубится густой туман, настолько густой, что Иван почти ничего не видит перед собой, но все же различает силуэт сидящего в лодке бородатого старика. Весло рассекает воду, рассекает туман, и вот, лодка останавливается на берегу перед ним. Это не Задар. — Ты Иван? — спрашивает старик. Голос у него мягкий и глубокий, глубже, чем у Луки. — Да, это я. — Ракитич? — Эээ... да. Вы... вы хотите взять у меня автограф? — Взять автограф? — он смеется, словно Иван сказал какую-то глупость. — Нет, ты должен дать мне кое-что другое. — Может быть, вы сначала скажете, где я нахожусь? Старик еще громче хохочет, широко раскрыв беззубый рот. — Ты там, где и был, Иван. — Да ладно, мужик! Это не ответ! Борода старика такая длинная, что касается поверхности серой воды. Он протягивает руку. Его ладонь изрезана морщинами. Его ногти слишком желтые, и от него пахнет тленом. Смертью. — ИВАН!!! Крик Луки отражается от воды, от плещущихся волн, от грязи между пальцами ног. — Отдай мне то, что должен отдать, — лодка под стариком скрипит, и что-то во всем происходящем кажется Ивану знакомым, но он не может понять почему. Он не был тут раньше. Это не воспоминание из его детства. Это больше похоже на... картину из фильма или сказки. Как такое вообще возможно? — Я дам вам что угодно, сделаю, что угодно, если вы только... — ИВАН!!! —...если вы просто скажете, где мы, прошу вас! Где Лука? Я слышу его голос, где он? — Стоя на берегу, люди часто чувствуют себя такими потерянными, — говорит старик. — Это река Стикс. Не похоже, чтобы это вписывалось в твою систему убеждений. — Иван чувствует, что старик смотрит на крест, набитый на его руке. — Но для того, чтобы оказаться тут, не нужна вера. Почему-то Иван вспоминает слова учителя, который когда-то давно, когда ему было десять, или, может, одиннадцать лет, сказал на уроке греческой мифологии: "Der Fluss Styx bildet die Grenze zwischen der Welt der Lebenden und dem Reich der Toten Hades". Забавно, что эта фраза на чужом языке засела у него в голове, особенно теперь, когда он стоит на границе мира живых и загробного мира. — Я умер? Но этого не может быть, я молод, здоров, я просто заснул. Я... вы должны сказать. Сморщенная рука все еще протянута к нему. Этот старик — паромщик, вспоминает Иван. И у него есть имя, но он вспомнит его позже. Он смотрит в скрытые тенью капюшона глаза паромщика. — Вы должны сказать. Выражение лица паромщика остается неизменным. — Ты должен мне кое-что дать. Если не сможешь заплатить на проезд — останешься здесь, на берегу, — от пустого взгляда его серых глаз Ивана бросает в дрожь. — И ты не хочешь оставаться здесь, на берегу. — ИВАН!!! Иван, прошу тебя... Теперь все происходящее уже не кажется бессмысленным — разве может быть иначе? Лука все еще жив. Не настало его время уходить. И теперь Иван здесь, чтобы вернуть его. Огненным взглядом он смотрит в ледяные глаза паромщика. — В школе мне говорили, что я должен дать вам монету, так? У меня нет с собой ничего такого. Даже телефона нет. Но есть... Он протягивает золотую ветвь, и сморщенные уголки рта паромщика приподнимаются в улыбке. — Золотая ветвь, — он засовывает ее в карман своего серого, пропитанного водой халата и подает Ивану руку, помогая ему забраться в лодку. — Так-так... Золотая ветвь. Тебя пригласили сюда, Иван Ракитич. — Так вот что это было, — Иван садится на узкую скамью, пытаясь не промочить ноги в грязной воде, плещущейся на дне лодки. — Это было приглашение? — Ммм, да, — лодка разворачивается, удаляясь от берега, на котором Иван, по идее, никогда не должен был оказаться. Это значит лишь одно: он направляется прямо в загробный мир. — Кто-то должен очень сильно хотеть, чтобы ты был здесь, чтобы пригласить тебя сюда. Я уже много столетий не видел золотой ветви. — Много столетий... — Иван!!! Иван... Иван-ван-ван-ван... Голос эхом отражается от воды, а затем паромщик направляет лодку в облако тумана, настолько непроницаемого, что Иван едва слышит плеск весла. — Это он. Вы слышали сейчас, как он меня зовет. Хотите… — Иван понятия не имеет, сколько времени займет плавание, и, наверное, стоило бы сделать его не таким унылым. — Хотите, я вам о нем расскажу? — Нет, — паромщик держит фонарь, чтобы провести ладью сквозь туман. — В стране мертвых воспоминания не имеют никакого смысла. Они лишь причиняют боль. Лучше все забыть. Говенный совет. Иван не хочет ничего забывать. Ни того, как он глубоко погружал большие пальцы в квадрицепсы Луки, чтобы размять мышечные зажимы, которые физиотерапевт всякий раз не мог проработать. Ни те моменты, когда Лука уступал и позволял Ивану мыть ему волосы — они каким-то образом всегда забрызгивали всю ванную, но ни одного из них это не волновало. Ни те моменты, когда Иван поднимал Луку, чтобы тот мог дотянуться до высокой полки — тот возражал, мол, мне не нужна твоя помощь, Иван! — и не мог удержаться, чтобы не поцеловать его за ушко. Ничего из всего того, что отпечаталось в памяти со дня их первой встречи. Он сбережет все эти воспоминания. И когда, наконец, снова выйдет на свет, неся Луку на руках, чтобы ничто и никогда больше не могло причинить ему боль... именно это путешествие он забудет. Лодка обо что-то ударяется. Все окутано настолько густым туманом, что впереди ничего не видно, Иван лишь чувствует запах. Запах горелого? Гниения? Плесени? Запах смерти. Несмотря на вытатуированный на руке крест, который давно должен был натолкнуть на эту мысль, только в этот момент Иван начинает задаваться вопросом, существует ли ад. И не там ли он очутился? Этого не может быть. Лука никогда бы не... — Выходи из лодки, — говорит паромщик, его низкий голос становится еще глубже, медленнее. — Теперь ты по другую сторону Стикса. Тут я тебя и оставлю. — ИВАН!!! — голос Луки, полный эмоций, дрожит. — Иван, иди ко мне! Ты так близко! — Где ты, Лука? — зовет его в ответ Иван. Его ноги подгибаются, когда он выходит из лодки на каменистый берег. Он перепрыгивает через острые камни, пока ступни не касаются гладкой, прохладной травы. Здесь есть трава? Это все так чертовски странно… — Иван... Иван! — теперь в голосе Луки чувствуется облегчение, он звучит почти как обычно. — Иван, пожалуйста, просто не останавливайся. Не останавливайся… — Лука... Лука!!! — Иван бежит на зов, не замечая ничего вокруг. И вот он пришел. Лука в полной экипировке, еще испачканной после игры, он сидит на камне, как пастух. Как будто твоя жизнь обнуляется и возвращается к началу, когда ты умираешь. Он скверно выглядит: его широко расставленные карие глаза покраснели, волосы спутаны, а шея — дыхание Ивана сбивается — вывернута под нелепым углом. Сердце щемит, но это можно будет исправить, когда они вернутся. У них есть деньги, и даже если это положит конец их карьере — у них достаточно времени и денег… — Лук… — голос Ивана надламывается на «а», он срывается, он рыдает, он падает на мох у ног Луки, его грудь жадно втягивает липкий воздух. Он зарывается головой в колени Луки и чувствует холод, это нежное сильное тело — оно такое знакомое, но такое… такое холодное, холодное… Он мертв. — Ну конечно, я холодный, — Иван, не осознавая того, высказал свои мысли вслух. — Ты когда-нибудь щупал недельные трупы? Не думаю, что они теплые… Он смеется, и его смех… ох, Лука! — Ты был здесь совсем один эти несколько недель… — говорит Иван. — Да... Я надеялся найти в этом что-то хорошее, возможно, встретиться с людьми, которых я давно не видел… Иван давится смехом. Типичный Лука — пытается всему найти практическое применение. — Пока я никого не нашел, но они должны быть где-то здесь. Загробный мир довольно многолюден. — Я должен спросить… Это было... больно? Мне сказали, что ты не чувствовал боли, но мне все же кажется, что это ложь. — Как бы то ни было, больно мне не было, — отвечает Лука. — Последнее, что я помню — это… Он хмурит лоб, и Иван протягивает руку, чтобы смахнуть с него волосы. Мягкие, красивые волосы такие спутанные и холодные. Как давно никто не мыл их с нежностью. Никто не мыл их с любовью так долго... — На 80-й минуте кто-то приближается ко мне. Один из их защитников — не помню кто. Его лицо стало последним, что я видел. Мы выиграли? Иван касается лица Луки. Он не может поверить, что снова трогает его, этот нос, эти губы в форме сердца, челюсть — когда он проводит пальцами по горлу Луки, он чувствует, как Лука сглатывает, и его сердце бьется о ребра. — Тебе отдали капитанскую повязку? Я не мог сделать это сам... ее ведь сняли с меня и отдали тебе? — Да. Ее отдали мне. И мы победили. Он помнит эту повязку, теплую и потную от тела Луки. Его руки сильно дрожали, он не мог надеть ее сам, и Борне пришлось помочь ему с этим. Лука обхватывает лицо Ивана своими холодными руками — они такие холодные, и его рот такой холодный, и его язык, проникающий в рот Ивана, ледяной, как сосулька и это не поцелуй двух людей, которые скучали друг по другу, это поцелуй двух людей, которые изголодались, изголодались друг без друга... Иван запускает свои руки в спутанные волосы Луки, туда, где они и должны быть — боже, как много времени прошло… — Как получилось, что на тебе одна из моих любимых рубашек? Иван смотрит вниз. Это одна из его мягких голубых футболок — именно этот оттенок голубого напоминает ему об океане, о Средиземном море, которое можно увидеть из его дома в Барселоне, об Адриатике, о Задаре, о том, как они с Лукой проснулись ранним утром на корабле в Задаре, голые и со слишком сильным для парней их возраста похмельем. — Похоже, я очень удачно выбрал время для приглашения. Теперь ты навсегда останешься в этой рубашке. Как легко Лука ко всему приспосабливается! Он и не подозревает, что Иван пришел, чтобы вернуть его. — Лука… Я хотел бы сидеть здесь с тобой вечно. Хотел бы вечно смотреть на тебя. Я никогда не хочу вновь расставаться, мне нужно видеть тебя... Лука терпеливо ждет, пока Иван выговорится. Он справляется с эмоциями Ивана куда лучше, чем сам Иван. Очевидно, по обе стороны Стикса. — Но я так устал. — Думаю, это нормально, — говорит Лука. Он приглаживает волосы Ивана своими грубыми пальцами. — С тех пор, как я оказался тут, я подолгу сплю. Он берет руку Ивана и целует ее, и это забавно — Лука теперь кажется не таким холодным. Иван уже привык к этому холоду? Или, может быть, тепло его тела согревает Луку? Ивану нравится эта мысль: еще один шаг к спасению. — Хочешь посмотреть, где я спал? Там точно поместятся двое. Они встают, и Иван думает о том, как приятно ощущать мох под босыми ногами после воды, что стояла на дне лодки. Странно, что здесь раскинулся огромный луг. Но он сможет уснуть где угодно, если Лука будет рядом, а потом, когда он хорошо отдохнет, они вернутся и начнут свою жизнь заново. Он оборачивается и позволяет Луке забраться ему на спину, и теперь он совсем не кажется холодным. — Для твоих ног всегда найдется место, можешь обхватить меня ими, — говорит Лука, и Иван понимает — он счастлив здесь, в подземном мире. *** Он просыпается от того, что знакомая рука тянется к нему сзади и проскальзывает под шорты — это так знакомо, что на секунду он забывает, где находится, а потом осознает, что это вытворяет мертвый Лука, мертвый Лука трогает его — мертвый Лука, чья холодная рука такая же крепкая, как у живого Луки, чьи нечесаные волосы ниспадают вперед и щекочут шею Ивана так же, как волосы живого Луки. Ивана не беспокоит то, что за ним могут наблюдать люди. Или духи. Или кем бы они все ни были здесь, по ту сторону. Прошло так много времени, так много времени, он не прикасался к себе неделями... Лука забрасывает свою стройную ногу на ногу Ивана, прижимается к нему: оказывается, что мертвые могут возбуждаться так же, как и живые — как, почему... Рука грубо стаскивает пояс его шорт вниз, чтобы их не испачкать — продуманно — и прохладный влажный воздух, коснувшийся голой кожи, заставляет его огласить подземный мир громким стоном. Лука приглушенно смеется. Рука знает, что делать, как сильно двигаться, как долго ждать, чтобы выдоить из него все до последней капли — его пальцы сминают траву — он произносит имя того, кто звал его все эти несколько недель... Руки Луки берут его за плечи, помогают перевернуться, и он отчаянно прижимается к Луке, целует его макушку, бормочет то, чего потом не вспомнит. Когда Иван, отвечая лаской на ласку, пытается медленно провести рукой по груди Луки и запустить ладони под его испачканные травой и грязью шортами — и не может быть медленным — поначалу это кажется странным, а потом он забывает обо всем, и когда Лука теряет контроль над собой, подается бедрами вперед к руке Ивана и впивается зубами в его предплечье, он совсем не чувствует боли. *** Глаза Ивана закрыты, он прислушивается к подземному миру. Здесь то и дело раздаются странные звуки. Вздохи, шепот и иногда что-то, похожее на шум ветра. Лука что-то бубнит рядом с ним. И ему слышится нечто иное, какие-то странные голоса, которые он почти узнает, то доносятся до его слуха, то затихают. — Иван! ИВАН!!! Ты слышишь меня, Иван? Ты слышишь меня? Иван, пожалуйста... Иван... — Вызовите… На самом деле он не может узнать голос. Кто-то, с кем он играет в одной команде. Кто-то из «Барсы», видимо. Ему снится сон? — …скорую помощь!!! Быстрее... — Сейчас, блядь, сейчас... Он затыкает уши, но голоса все доносятся откуда-то издалека, он не может понять, откуда. — Сейчас... Иван... Он вздрагивает и прижимает Луку к себе. *** — В последний раз я видел тебя в костюме. Как получилось, что ты все еще в своей форме? — озадаченно спрашивает Иван. — Как я заметил, ты появляешься тут в том, что было на тебе надето, когда ты умер, — Лука пожимает плечами. Иван вздрагивает, и Лука замечает это. — Что? — Лучше бы ты этого не говорил. Иногда на земле Лука при всей своей практичности выходил из себя. Здесь все по-другому. — Я умер, Иван. Так уж получилось. Что бы ты хотел услышать? «Скончался»? «Ушел»? Иван сдается. — Тебе просто всегда были к лицу костюмы. Вот и все. — Ну, форма — это более аутентично. — И правда… —- И ее легче снять, — Лука улыбается, сверкнув зубами. Иван утыкается носом в его мягкую, холодную щеку и растрепанные волосы. — Ты самый озабоченный мертвец, о котором я когда-либо слышал. — Тут мне все равно нечем заняться: пресс-конференцию не проведешь, на матч не поедешь… Во всяком случае, там, наверху, я тебе нравился в таком виде, хмм? Иван улыбается, опрокидывает его на живот и стягивает его шорты вниз, пока его аппетитная задница, такая бледная в сером свете, не оголяется. Он останавливается, прежде чем продолжить. — Я люблю тебя, Лука, я люблю тебя. Ты идеален, понимаешь? *** Иван бежит по одному из бесконечных открытых туманных полей, пытаясь поймать Луку. Это весело. Однако они должны свалить отсюда к чертовой матери, и чем быстрее — тем лучше. Звуки всплывают в его сознании и вновь затихают. Рыдания… кто-то кричит. Кто-то плачет. Кто-то повторяет его имя снова и снова, и это не Лука. *** Находиться тут — это так странно. Все утро ... если это можно так назвать... Иван чувствует себя не в своей тарелке. Как будто он снова и снова натыкается на непроницаемую невидимую стену, хотя, конечно, никаких стен вокруг нет. Так что, черт возьми, происходит? Он говорит об этом Луке, и тот печально кивает и закусывает губу. Иван догадывается, что ему тоже не по себе оттого, что он этого не знает. Иван принимает решение: пора заканчивать со всем этим. Пришло время вернуться домой. — Пойдем прогуляемся, малыш, — говорит он, вставая и протягивая руки, чтобы потянуть Луку за собой. Тут Лука стал гораздо менее выносливым. Он позволяет Ивану делать то, чего тот никогда бы не сделал в реальном мире. «Мне нужно убраться отсюда,» — думает он. Он вновь слышит эти голоса в своей голове — бормотание и плач людей, но не может разобрать, что они говорят. Наверное, это и происходит с теми, кто живым спустился в загробный мир: они становятся… одержимыми. — Куда мы идем? — О, ты увидишь. Когда они идут рука об руку — здесь нет никого, чтобы осуждать или сплетничать, и Иван полагает, что это неожиданное достоинство страны мертвых — он задается вопросом, стоит ли хорошенько осмотреться, действительно осознать, как все тут выглядит. Сколько людей спустились в древнегреческий подземный мир, как будто это было реальное место, и вернулись живыми, чтобы рассказать свою историю? Но почему он хочет помнить все это — серость, сумрак, сырость, печальные бессловесные души, дрейфующие без цели, и в первую очередь причину, по которой он оказался здесь? И все-таки, что может быть лучше доказательства того, что сила истинной любви оказалась более могущественной, чем кто-либо мог себе представить? Путь оказался непростым. Поскольку Лука в полном комплекте формы, его ноги защищены. Сначала и Ивану было легко, но земля начала становиться более каменистой и влажной, идти стало скользко и неудобно. Они, должно быть, уже приближаются к Стиксу. — Куда мы идем? — спрашивает Лука. — Я же сказал, ты увидишь, малыш. — Ты приглашаешь меня на свидание? — Лука усмехается. Иван представляет себе, как красиво будет выглядеть эта лучезарная улыбка в свете солнца. — Думаю, мы почти на месте, — говорит Иван. — Я уже слышу его. — Что ты слышишь? — Стикс. Послушай… Стикс не такой уж шумный, но до него доносится негромкий шум и всплески бьющихся о скалистый берег волн. Ему кажется, что это самый прекрасный звук из всех, что он когда-либо слышал. — О! Мы должны бросить в воду камни и загадать желание? — Лука поднимает с берега камешек и забрасывает его в туман. Иван слышит всплеск, но туман, которым подернут Стикс, настолько непроницаем, что увидеть, где он упал, невозможно. — Я хотел бы ... мы могли бы быть вместе навсегда. Он тычет локтем под ребра Ивану и подмигивает. Иван снова чувствует это — его тело словно натыкается на что-то. Он кричит в туман. — Ау! Ты меня слышишь? Его эхо возвращается к нему. — Ау! АУ!!! Мы готовы! Лука со мной! Ау! — Иван… — Лицо Луки кажется невероятно бледным. — Иван, ты чего? — Зову ебучего паромщика. Пора уходить. Лука вздыхает и крепко сжимает руку. — Я думаю, каждый здесь рано или поздно это осознает. Ты не можешь вернуться. — Ты ошибаешься, если так думаешь, Лука. Хоть раз в жизни ты должен ошибиться? Он смеется, но смех застревает в его горле. Он чувствует холод. Он чувствует холод. Бледное лицо Луки становится еще белее. Его карие глаза широко распахиваются. — Я думал, ты знаешь. Я действительно думал, что ты знаешь. О, господи. Черт… — Знаю что? Челюсть Луки отвисает, сердцеобразные очертания его лица как будто разрываются надвое, Иван не может удержаться и трясет Луку за плечи — пусть и мягко, но все же… — Ты… ты мертв, Иван. Ты… когда ты это выпил… Прости, Иван. Я думаю, что сегодня тебя хоронят. Это то, что ты… когда ты чувствовал что-то странное… вот что это было... Если бы Иван ел что-нибудь в последние несколько дней, он выблевал бы это. У него звенит в ушах. Перед глазами мельтешат белые пятна. — Нет. Нет. Я здесь, чтобы вернуть тебя. Я жив и здоров, и ты показал мне путь сюда, чтобы я вернул тебя. — Увы, Иван. Это невозможно. Я имею в виду, я забрал тебя с собой. У Ивана подкашиваются ноги. Они трясутся, дрожат, и Лука держит его. Поддерживает его своими трясущимися руками. — Я посылал тебе знаки, чтобы ты купил… этот напиток, который ты пил, Иван, был отравлен. Он убил тебя. Но тебе не было больно. И я оставил тебе приглашение, чтобы ты... — Почему? — спрашивает Иван, и его голос срывается на крик. — ПОЧЕМУ? Почему? Почему? Почему? Его голос отражается от речной глади и тонет в тумане. - Потому что я не мог смотреть в лицо вечности, в которой нет тебя, — спокойно говорит Лука. И это то, о чем ты думал все это время, говорит себе Иван. Они с Лукой всегда были на одной волне… —Ты не мог забрать своих чертовых родителей? — Они уже старые. Они скоро будут здесь. И… тут будут все, кого ты любишь. Лука обнимает Ивана за талию. — Ты был таким теплым, когда впервые попал сюда, — говорит он. — Но теперь ты чувствуешь себя так же, как я. Его рука гладит щеку Ивана, и Иван думает, что хочет схватить его и скинуть жилистое тощее тело Луки в ебаную реку. — Наверное, теперь ты всегда будешь чувствовать себя так же, как я. Иван думает о своей семье О друзьях. О своем клубе. О «Барселоне». Как этот парень мог сделать такое? Забрать его жизнь в то время, когда он был в расцвете сил, в лучшей форме, когда он так хорошо играл, когда у него впереди было еще столько лет? Это не то, чего он хотел, нет… Его семья. Его друзья. Его клуб. «Барселона». Все подумают, что он покончил с собой, потому что не мог справиться с жизнью без Луки, в то время как это было невероятно далеко от истины. Ведь на самом деле он боролся за возвращение Луки. Иван обнимает Луку и плачет, уткнувшись в его спутанные волосы. Он плачет очень долго, пока не слабеет настолько, что ноги перестают его держать. Лука помогает ему сесть на мокрый, холодный камень у этой бесполезной реки. — Я люблю тебя, Иван, — шепчет он. — Я тоже тебя люблю, — шепчет в ответ Иван. Он не знает, что еще сказать. И, в конце концов, это все еще правда. Это все еще правда. *** В последнее время Иван все время вспоминает одно и то же. Вспоминает себя и Луку вскоре после того, как его впервые пригласили в сборную. Иногда они лапали друг друга в темноте, спустив шорты и задрав футболки, и тогда в этом не было ничего особенного, нет, но Иван нервно думает, что ему хотелось бы, чтобы это было что-то особенное. Воспоминания просты. С разрешения Билича они делают перерыв, ведь стоит ужасная жара. Повсюду гудят жуки, и Лука сидит на одной из скамеек, а Иван сидит на земле рядом с ним. Он делает глоток синего изотоника Gatorade, полощет рот, сплевывает на бетон — наверное, чтобы произвести на Луку впечатление. Лука просто фыркает на него — он прикусывает губу, он думает о том, чем они занимались — и Иван смотрит, как он почесывает жучиный укус под коленом, и вспоминает о том, где была эта рука, что он чувствовал, что вытворяла эта рука, как она выглядит, когда он делает такие вещи — и позволяет своему взгляду перейти к разорванной коже вдоль челюсти Луки. Он вспоминает, что тогда Лука на его взгляд выглядел довольно странно — если смотреть на него глазами незнакомца, что Ивану сейчас непросто сделать — в этой форме он казался невзрачным. И что из-за этого никто никогда не догадывался, на что он способен, пока не видел это своими глазами. Все увидят, на что он способен, думал тогда Иван, предлагая свой Gatorade Луке и чувствуя тепло, когда Лука делал большой основательный глоток, прежде чем передать его обратно, все увидят, на что он способен. Ощущая отголоски былого в этом Луке, в этом взрослом Луке, в этом призраке Луки, который пытается подбадривать Ивана теперь, когда он и сам всего лишь призрак, он задается вопросом, помнит ли обо всем этом Лука. Кто бы мог подумать, что у него хватило сил изменить вселенную так, чтобы жизнь… чтобы бытие Ивана стало совершенно иным? Этот Лука, который бегает с ним по лугам, чтобы оставаться в форме, хотя в этом нет смысла, этот Лука, который забирается с ним во мшистую расщелину между древесными корнями каждую ночь и просит, чтобы его трахнули, этот Лука, который утешает его снова и снова, отчаянно пытаясь исправить свою ошибку. — Все будет хорошо, Иван. Я обещаю…Когда-нибудь все, кого ты любишь, присоединятся к тебе, а пока… Давай постараемся увидеть во всем этом что-то хорошее… Может быть, ты мертв, но ты все еще существуешь. Ты здесь со мной, Иван. Иногда Иван даже не может смотреть на него, на Луку, на того, кто забрал его жизнь, но в то же время он — единственное, что у него есть. Лука прикасается к нему, и он хочет сказать: не прикасайся ко мне, ты убил меня. Но в то же время — чье прикосновение когда-либо значило для него больше, чем прикосновение Луки? Он позволяет ему.