Укрощение строптивого

Больше оттягивать нельзя. Да и не хочется. Рано или поздно мы должны будем встретиться. Поправив на плече лямку рюкзака, Чонгук окидывает взглядом вывеску кафе, переводит его на большие окна, пытаясь найти среди работников и посетителей знакомую фигуру. Пальцы крепче сжимают лямку, когда он идет ко входу. Колокольчик над дверью звякает, оповещая о новом посетителе. Чонгук выискивает глазами свободное место и, найдя одно, сразу идет туда. Обычно он сидел в противоположном конце зала, но те дни теперь кажутся невозвратимыми, будто и не в этой жизни было. В самом же кафе за четыре месяца ничего не изменилось, все осталось на своих местах, за исключением украшений к Хэллоуину. Чонгук бросает рюкзак на сиденье и садится сам, вновь оглядываясь. Его все еще не видно. Ожидание щекочет нервы, от чего Чонгук начинает постукивать пальцами по столу — привычка, от которой он не может избавиться. К нему подходит официант, интересуясь, не хочет ли он сделать заказ. Чонгук мотает головой, спрашивая: — Простите, могу я поговорить с одним из официантов? Сегодня, вроде бы, его смена. — Эм, — девушка теряется от неожиданного вопроса и начинает оглядываться, явно не зная, что ответить ему. — С кем именно вы хотели бы поговорить? — Чхве Джисон. — Ох, я не знаю. Одну минуту, я уточню и вернусь. Девушка уходит, а Чонгук сцепляет руки в замок перед собой. Он чувствует, как ускоряется пульс и учащается дыхание, ладони начинают потеть. Сам не понимает, почему так нервничает, ведь это всего лишь он. Они виделись бесчисленное количество раз, но почему ему кажется, что это может быть последняя их встреча? Почему в сознание прокрадывается мысль о том, что Джисон больше не захочет его видеть? Чонгук осуждает себя за то, что вообще дал этим мыслям место быть, потому что этого точно не случится. Он знает. Надеется на это. Он в очередной раз окидывает зал взглядом, когда замечает его. Джисон идет к столику Чонгука во все той же форме официанта, в которой омега видел его последний раз четыре месяца назад. Он, как и всегда, останавливается у столика и смотрит на Чонгука сверху вниз. Его светло-карие глаза бегают по лицу омеги, пытаясь понять не изменилось ли в нем что-то за то время, что они не виделись. И, видимо, ничего не найдя, видя перед собой того же Чонгука, Джисон молча садится напротив, опираясь руками на стол. Молчит. Смотрит. Все также разглядывает, только теперь смотрит, кажется, в самую душу, пытаясь найти ответы на волнующие его вопросы. Чонгук под этим взглядом теряет всю свою собранность, всю решительность, с которой к этой встрече готовился. Пока сидел сегодня на парах, а после по дороге в кафе, Чонгук тщательно обдумывал все, о чем с Джисоном хотел поговорить, что хотел ему рассказать и о чем спросить. Он составил в голове четкий список, план действий, а также вступительную речь с извинениями и прочим клише, но… Все вылетело из головы, стоило только увидеть его, этот взгляд, в котором, несмотря на явную обиду, читается обеспокоенность. В голове сейчас совершенно пусто. И поэтому все, что Чонгуку удается выдавить из себя, это тихое: — Привет. Джисон подпирает левой рукой подбородок и сводит брови к переносице. Он окидывает Чонгука оценочным взглядом, постукивая указательным пальцем правой руки по столешнице. У Чонгука спирает дыхание, когда губы Джисона приоткрываются. — Я слушаю. Слушаю. Вот так просто. Без ругани, криков, истерик о том, почему просто взял и исчез бесследно, на связь не выходя. У Чонгука внутри все сжимается в очередной раз от понимания, что Джисон другой. Не как все альфы. Он никогда с ним плохо не поступит, всегда будет на его стороне, даже если омега будет вот так пропадать, а потом заявляться к нему с едва слышимым «прости». Он тот, кто выслушает о наболевшем и подскажет, как лучше поступить. И пусть Чонгук никогда к этому не прислушивался и вряд ли когда-либо прислушается, но Джисон всегда просит его перестать лезть в драки с альфами. — Прости. — Чонгук виновато опускает взгляд, словно нашкодивший котенок. — Ты ведь уже все знаешь, да? — А ты как думаешь? — Я знаю, мне, наверное, нужно было рассказать все раньше, потому что то, что они все пишут… — Он поднимает взгляд на Джисона, делая голос более твердым, убедительным. — Это не так. Я этого вовсе не хотел. — Ты не должен оправдываться передо мной, Чонгук. — Да, да. Помню. Но ты должен знать, что это просто сделка. Видимо, я вконец надоел отцу, и он решил сплавить меня, чтобы глаза не мозолил. — Джисон молчит, решая оставить это без комментариев, и Чонгук, мысленно поблагодарив его, продолжает. — Прости, что не пришел раньше. Альфа вздыхает и потирает пальцами переносицу. — Четыре месяца, Чонгук. И лишь из этих глупых статеек я узнавал, что ты, по крайней мере, все еще жив. Ты ведь знаешь, я переживаю за тебя. — Джисон тянется руками к рукам омеги и берет его ладони в свои. Сжимает. — Мне бы хватило простого «я в порядке, объясню все при встрече». Но все, что я получил от тебя тогда, это «прости, сегодня не приду», и ты буквально пропал. Я не звонил сам лишь потому, что мы пообещали не вмешиваться в жизни друг друга. Становится больно где-то в груди от этих слов. Хочется просто накинуться на него с объятьями и просидеть так несколько часов, компенсируя все упущенное за четыре месяца время. — Знаю, это было эгоистично с моей стороны, исчезнуть, не сказав ни слова, но в тот день я как раз узнал, что должен буду выйти замуж. Мне было так обидно и больно, что я просто… — Чонгук вздыхает. — Не хотелось снова вываливать на тебя свои проблемы. А потом все так закрутилось, столько всего произошло, что… — На встречу с другом времени не было. Я понял. Так и скажи. — Это не так. — Мотает отрицательно головой. — Я думал о тебе. Мне ведь пришлось переехать к нему, и первые дни было так тоскливо, что единственное, что спасало меня, это мысли о том, что у меня все еще есть ты. — Боже, не говори так. — Усмехается. — Звучит так, словно мы бывалые любовники. Чонгук улыбается, посмеиваясь. Джисон не сдерживается и тоже улыбается. Видеть вновь его улыбку — словно ощутить первые теплые лучи весеннего солнца. Чонгук думает о том, что только Джисон и может так легко рассмешить его совсем банальными и глупыми шутками. — Кстати, о любовниках… Что насчет, эм, этого твоего мужа? — Ох, он… — Чонгук задумывается. Он пытается подобрать слово, которое описывало бы Тэхёна. Прокручивает в голове все четыре месяца их супружеской жизни, и в сознании настойчиво вырисовывается лишь одно слово. — Заботливый. — Заботливый? — Да. — Он в смущении опускает голову и закусывает губу. Замечает, как Джисон давит смешок, а после отпускает Чонгуковы руки. — Это все, что ты можешь о нем сказать? И Чонгук рассказывает. Рассказывает все, начиная со свадьбы, заканчивая тем, что из-за него Тэхён теперь ходит с гипсом. Джисон просто слушает его, внимательно, не перебивая, и от этого на душе становится так легко и тепло, потому что они и то, что между ними было, не изменилось. Потому что они как раньше сидят: один изливает душу, другой слушает и не обещает помочь решить проблему, но обещает всегда быть рядом, а большего и не нужно. Джисон понимает его, и, возможно, именно поэтому они и стали так близки. Даже несмотря на то, что он альфа. Единственный альфа, которому Чонгук доверяет и не боится к себе подпустить. И пускай знакомство их началось не лучшим образом, последние пять лет Джисон был единственным, кто поддерживал Чонгука и останавливал от так часто прокрадывавшегося в сломленное сознание желания — наложить на себя руки. Впервые он сделал это в день выписки Чонгука из больницы после той аварии. Отец тогда не приехал забрать его, а просто отправил личного водителя. Чонгук не удивился, внешне виду не подал, но внутри будто ежесекундно взрывались миллиарды атомных бомб. Хотелось кричать от раздирающей все внутренности боли. Мир вокруг стал казаться выцветшим, пустым и очень холодным. Словно в замедленной съемке улицы мелькали за окнами машины, прохожие размывались вместе с ними, но печальные пустые глаза Чонгука будто специально вылавливали среди них улыбающиеся и смеющиеся парочки, усиливая всепоглощающее отчаяние омеги. Как принять реальность? Разве можно смириться с тем, что ты потерял частичку себя? Чонгук просто потерял счет времени. Недели, проведенные в больнице, помогли омеге восстановиться физически, но душевно он был уничтожен. Сломлен. Постоянно находясь под наблюдением врачей, он не мог ничего с собой сделать, а так хотелось. Ему хотелось почувствовать хоть что-то, чтобы доказать самому себе, что он все еще жив, хотя не был уверен в том, что продолжать жить — это то, чего он сейчас хочет. И боль, казалось, единственным, что он мог почувствовать. Тогда, все, на что хватало сил — целыми днями лежать на больничной койке безэмоциональной куклой. А ночами задыхаться от истерик, давясь собственными слезами, пока его, такого сломленного, не обнаружит дежурный врач и не вколет успокоительное. Поэтому, совершенно опустошенный, какой-то частью себя он был рад, что отец не приехал, потому что он не увидит его таким. Хотелось напиться, хотелось забыться, хотелось не чувствовать боль, что не отпускает омегу все это время, хотелось просто не быть. Еле уговорив водителя высадить его у ближайшего кафе, Чонгук заверил, что с ним все в порядке и пошел в это самое кафе. План был очень прост: подождать пока водитель убедится, что он, Чонгук, действительно остается в кафе, уедет, а после кинуться под грузовик, спрыгнуть с моста или какой-нибудь многоэтажки, что угодно. Жить больше не хотелось. Но машина все не уезжала, и пришлось пройти к ближайшему столику у окна. В помещении пахло очень вкусно, на что голодный желудок сразу среагировал. Недели редкого поглощения больничной еды дали о себе знать — аппетит разыгрался. Но было не до этого, да и денег с собой не было. Уставившись в окно, Чонгук наблюдал за машиной, но слишком хорошо выполняющий поручения отца водитель, видимо, не зря получает зарплату, потому что, кажется, решил дождаться его. Слишком сосредоточившись на том, что происходит снаружи, Чонгук не заметил подошедшего официанта и вздрогнул, когда тот коснулся плеча. — Простите, будете что-нибудь заказывать? — спросил молодой парень будничным тоном, Чонгук заторможенно поднял на него глаза. Видимо, бесчисленные ночи рыданий заметны на его лице слишком сильно, потому что брови официанта слегка взметнулись вверх. — Да… — Опускает взгляд, уставившись в столешницу. — Могу я заказать убийство? — Эм… Простите? — Свое. Свое убийство хочу заказать. Собственная шутка кажется омеге очень смешной, но в душе он с сожалением понимает, что это совсем не шутка. Паренек смотрит на него какое-то время, после оглядывается и садится напротив, пытаясь заглянуть в глаза. Чонгук зажмуривается, потому что чувствует его запах, его феромоны и понимает — перед ним альфа. Сознание тут же начинают заполнять моменты прошлого, обрывками мелькая перед глазами, и с каждым воспоминанием по сердцу словно лезвием ножа проходятся. Альфы делают больно. Для альф я лишь игрушка. Альфам нет дела до моих чувств. Альфы непременно бросят. Альфам нельзя верить. Все альфы делают больно. Чонгук опирается руками на стол и опускает на них голову, зарываясь пальцами в волосы. Вновь хочется кричать, потому что держать все это в себе невозможно. Оно поглощает. — Эй, ты в порядке? У тебя что-то произошло? — Внезапно отбрасывает формальности альфа, не оставляя попыток заглянуть Чонгуку в глаза. Да, произошло. И от этого удушиться хочется. — А тебе какое дело? — Да никакого, в общем-то… Просто выглядишь ты… — Тогда проваливай. — Чонгук поднимает на альфу раздраженный взгляд покрасневших глаз и по ошарашенному лицу напротив понимает, что выглядит просто паршиво. Он вновь отворачивается к окну. — Слушай, может хочешь поговорить? Если у тебя что-то случилось, тебе станет легче, когда ты… — Я сказал проваливай! — Крик разносится по помещению, а после становится слишком тихо. Все глаза в помещении устремляются на них. Чонгук никогда не любил внимание к своей персоне. Он закрывает глаза и медленно выдыхает, понимая, что оставаться здесь нет смысла. Поэтому он встает из-за стола и идет в противоположную от входа сторону, намереваясь найти запасной выход. Официант нагоняет его, когда Чонгуку все же удается найти дверь служебного выхода. Альфа хватает его за запястье и разворачивает к себе, и в глазах напротив омега замечает испуг. — Только не делай того, о чем потом пожалеешь. — Говорит он взволнованным голосом. Чонгук выдергивает руку из захвата и делает шаг назад, мотая головой. Уголки его губ трогает печальная улыбка. — Не волнуйся, не пожалею. — Усмехается, закрывая глаза. — Хотя бы потому, что уже буду мертв. Чонгук разворачивается, намереваясь уйти, потому что продолжать этот бессмысленный диалог нет ни желания, ни сил, а этот официант невероятно глупый и зачем-то сует нос не в свои дела. Омега не понимает, какое ему дело до безумного посетителя кафе, который хочет расстаться с жизнью? Не понимает, почему в голосе того такая обеспокоенность, взволнованность. Не понимает, зачем его снова разворачивают и прижимают к стене за плечи. — Не глупи, черт возьми! Что бы ни случилось, оно не стоит того, что ты собираешься сделать. Жизнь — не игра. Заново начать уже не сможешь. — Не стоит? — Чонгук вновь усмехается, понуро опуская голову. По щеке бежит первая слеза, закатываясь в уголок губ. Омега слизывает ее, ощущая солоноватый привкус на кончике языка. — А кто сказал, что я хочу продолжать играть? Он медленно поднимает голову, устало откидывая ее на стену, и окидывает лицо официанта безразличным взглядом. Альфа тяжело дышит, кажется, бежал, пока искал его. Перед глазами вновь мелькает момент из прошлого. Джунхо откидывается на подушки, тяжело дыша, изнеможденный Чонгук устраивается на его груди, прижимаясь ближе и глубоко вдыхает феромоны альфы. Он шепчет ему «люблю», а тот целует его в макушку и вновь откидывается на подушки. И только сейчас, в этот момент, Чонгук понимает: Джунхо никогда не говорил, что любит его. Каждый раз на признание омеги он отвечал поцелуем, но заветное слово так и не произносил. Треск расколовшегося Чонгукова сердца показался ему самому оглушающим звуком на свете. В груди все болезненно сдавило, дыхание сперло. Его не любили. Никогда не любили. Никто не любил. Это осознание — спичка, брошенная на облитый керосином карточный домик с названием «Чувства Чон Чонгука». Она, оказывается, была зажжена с самого начала и просто ждала, когда же наступит ее время. И оно пришло. Душа сломленного омеги горит адским пламенем, поглощая и все остальное вокруг себя. Однажды Чонгуку сказали: хуже уже быть не может. Может. Он чувствует, как щеки намокают под бесконтрольно льющимися слезами, он даже не заметил, как начал плакать. Чувствует, как дрожат губы, как руками цепляется за чью-то рубашку, как чьи-то теплые руки прижимают к крепкой груди, как эти же руки успокаивающе поглаживают по спине. Чонгук чувствует, как от сердца один за другим откалываются частички: его души, чувств, всего того, что он любил, чем дорожил. Всего этого больше не существует, все это у него отобрали и уничтожили. Говорят, что за черной полосой в жизни обязательно будет белая. Чонгуку кажется, что на его полосы жизни кто-то пролил ведро с черной краской. — Больно… — Голос омеги дрожит, разнося по телу обнимающего его альфы мурашки. — Почему так… Больно? — Эй, тише, тише. Это нормально. — Альфа успокаивающе гладит по спине, и даже от осознания того, что это делает совершенно незнакомый человек, даже понимая это, отстраняться совершенно не хочется. Все это время Чонгук был один, в одиночку пытался справиться с внезапно рухнувшим на хрупкие плечи тяжким бременем, горем, которое даже взрослому человеку перенести было бы очень сложно. Поэтому хотелось получить хоть какую-то поддержку, хоть что-то. — Нормально чувствовать боль. От чего бы то ни было. Но все наладится. Главное, что бы ни случилось, помни, что смерть — не выход. — Но мне… Мне больше незачем жить. — Дела сердечные, я прав? — Чонгук кивает, решая умолчать о ребенке. Не только потому, что, возможно, разговор будет прерван ошарашивающим признанием, но и потому, что не уверен, что сможет произнести это. — Забудь. Оставь это в прошлом. — Не могу. Я не могу справиться с этим… — Можешь. Ты можешь все. Просто сосчитай до десяти, вдохни поглубже и вместе с выдохом выпусти наружу все негативные эмоции. Отпусти их и тебе станет легче. Так он и делает. Чонгук закрывает глаза, считает до десяти, и с опускающейся грудной клеткой чувствует легкое покалывание где-то под ребрами, но дышать действительно становится легче. Он делает еще один глубокий вдох, с выдохом ощущая всю тяжесть беспорядочно крутящихся в голове мыслей. С этим еще предстоит разобраться, и это, несомненно, будет тяжело, но необходимо, чтобы сделать шаг вперед. Думая об этом, Чонгук успокаивается и, полностью придя в себя, отстраняется от альфы. Вновь поднять на него глаза после того, как еще секунду назад лил слезы на его плече, кажется непосильной задачей. — Ну, ты как? — Гхм. Я в… — Чонгук осекается, понимая, что собирается сказать очередную ложь, но он уже настолько устал от этого: от того, что все вокруг только и делают, что лгут и уклоняются от правды. Так устал сам постоянно врать всем, что решает, наконец, сказать правду. — Я не в порядке. И вряд ли буду в ближайшее время, но… Спасибо. — Ага. — Альфа по-доброму усмехается, засовывая руки в карманы брюк, и покачивается на пятках взад-вперед, оглядываясь. Чонгуку это действие кажется милым. — Знаешь, умереть ты всегда успеешь. Так что не спеши. — Он вновь поворачивается к Чонгуку. — Не делай больно дорогим тебе людям. И вот снова. Хочется рассмеяться, но вряд ли сейчас это будет уместно. Чонгук сомневается в том, что есть люди, которым он дорог. В связи с последними событиями, теперь он в этом уверен. И вот вроде бы… Население Земли составляет восемь миллиардов человек, среди которых минимум одному ты должен быть дорог хоть немного, и потому не должен чувствовать себя абсолютно ненужным. Но, как мы знаем, исключения есть во всех правилах, и это — правда, от которой не сбежать. — Говоришь так, словно знаешь не понаслышке. — Хотелось бы, чтобы это было не так, но… — Альфа замолкает, и по этому печальному молчанию Чонгук понимает, что он тоже испытал когда-то эту боль. Губы не двигаются, но за них говорят глаза, на секунду отразившие теперь хорошо омеге знакомую горечь потери. — Ну уж нет. Не поверю, что тебя бросила омега. — Если это можно так назвать… — Альфа тянет вверх уголок губ и опускает глаза. Чонгук замечает, как он буквально на секунду сжимает сильнее кулаки. — Она покончила с собой. Интересное открытие сделал для себя восемнадцатилетний омега с разбитым сердцем и сломленной психикой. Боль от потерь окружает нас повсюду. Не важно, что это за потеря, предельно ясно одно — ты обязательно испытаешь эту боль, хотя бы раз в жизни. Идя по улице, вы хоть раз задумывались о том, куда и зачем спешит человек, идущий вам навстречу? Какова вероятность встретить человека, разделяющего ваши терзания? Чонгук никогда не верил в судьбу и прочую чепуху, но сейчас, стоя напротив этого альфы, встреча с которым — чистая случайность, зная теперь, что они оба потеряли частичку себя, он думает, что быть может и правда, звезды сошлись. Ведь так говорят? Две одинокие сломленные души нашли друг друга. И он уверен — совпадений не бывает. Домой Чонгук едет все еще храня на подкорках сознания мысль о том, что страдания и бесконечную боль всегда можно прекратить одним простым решением. Одним движением руки, одним шагом. Да, Джисон, так зовут того официанта, дал ему понять, что невероятно глупо обрывать жизнь из-за неразделенной юношеской любви. Но давайте будем честны: стали бы вы всерьез прислушиваться к наставлениям человека, которого встретили впервые, когда боль душит и разрывает все изнутри? Чонгук об этих словах пытался не думать. И вроде получалось, но вот теплые, крепкие объятия и долгий разговор по душам за чашкой кофе за счет заведения (за счет зарплаты альфы), все это не выходило из головы. Он и сам не понял, как спустя время, после сдачи школьных экзаменов и поступления в университет, в один день после пар ноги сами привели его к тому кафе. Не заметил, как вошло в привычку вновь и вновь приходить туда после пар и сидеть до закрытия, а после болтать с Джисоном, пока альфа провожал до остановки. И это стало чем-то совершенно естественным, необходимым, как чашка крепкого кофе по утрам, чтобы взбодриться. Чонгук не боялся раскрыться, потому что альфа открыл свою душу в ответ. Постепенно, они узнали все друг о друге. Лишь одну страшную тайну Чонгук скрывает от друга по сей день, говорить о которой вслух не хочется, потому что больно только от воспоминаний даже спустя пять лет. Всего шесть слов, а произнести их вслух кажется невозможным. В тот день я потерял ребенка. Он сам не понимает, чего боится, ведь в остальном был предельно честен с Джисоном. И как тогда не осмеливаясь рассказать об этом даже лучшему другу, смог так легко открыться альфе, с которым знаком лишь четыре месяца? Перед самим собой Чонгук оправдывается тем, что просто поддался моменту. Но непонятное чувство пожирает его изнутри, потому что понимает, что Джисону рассказать об этом он не осмелится. Пожалуй, никогда. И пока он прощался с альфой, обнимая в ответ, противоречивые мысли накрывали сознание штормовой волной. Джисон умел не только заставить его улыбаться, но и всерьез задуматься над собственными чувствами. Это всегда поражало Чонгука, ведь казалось, что альфа читает его словно открытую книгу. И смысл, заложенный в строках его сознания и чувств, понимает раньше самого омеги. Но он никогда не говорит об этом напрямую, а только подталкивает Чонгука к решению проблемы, к осознанию чего-либо. — Подумай об этом хорошенько. — Но, хен, если это действительно так, если я правда просто сам этого еще не осознал, не думаю, что готов принять это. Ты ведь знаешь, я… — Да. Но продолжать так жить нельзя, Чонгук-и. Ты можешь сколько угодно уверять себя в том, что ты сильный и независимый и никто тебе не нужен. Но рано или поздно одиночество тебя сломает. А ты и без того уже много раз был сломлен. Понимаешь, о чем я? Чонгук кивает, понуро опуская голову, и задумчиво прикусывает губу. Где-то он уже слышал подобное, только немного в иной формулировке. От Джисона он всегда уходит будто пополнив запас жизненной энергии. По дороге до дома прокручивая в голове их разговор, Чонгук понимает одно — после того, что случилось в душевой Тэхёна, после того как омега просто молча сбежал, сначала из ванной, а утром из квартиры, после всего этого вновь заговорить все же придется. И избегать альфу вечно из-за собственных тараканов и смущения из-за произошедшего не получится. Поэтому Чонгук открывает переводчик и вводит слова, которые сказать альфе должен был уже давно. Он без конца повторяет их про себя, шепотом в лифте, силясь правильно запомнить. Lo siento. Por todo. Прости меня. За все.