Не жди счастья от отчаяния

      На лице Антона застыло выражение удивления вперемешку с умопомрачающим ужасом. – Какой-то ты испуган-ный. П-п-приведение увидел что ли? Я-я войду? – вполголоса спросил парень, будто боясь лишний раз напомнить о своём существовании. Пройдя мимо Антона, Олежа скинул неудобные туфли. – Тош, з-закрывай уже д-дверь, я один пришёл.       Всё ещё под аффектом, Звёздочкин выполнил просьбу. Далось это ему с трудом – руки тряслись, пальцы не слушались. Весьма страшно стоять спиной к тому, кто не так давно лежал на глубине трёх метров под землёй. "Нужно повернуться и улыбнуться. Всё в порядке". Но всё нутро Звёздочкина кричало ему, что чёрта с два не в порядке. Нужно бежать. Бежать и подальше. Испугаться, закричать, позвать на помощь, спрятаться, но никак не... – Сегодня ужасная погода, да? – довольно сухо спросил Антон у своего раннего гостя. – Да это ужас! И... я почему-то не помню последние три дня. Помню только, как шёл сейчас вдоль шоссе и меня чуть не сбила машина. Прямо на пешеходном переходе! А... а потом я подумал, что мог бы зайти к тебе, чтобы переждать дождь хотя бы. Вот. И вот, я тут, – Душнов говорил быстро и время от времени запинаясь. Он весь дрожал от холода. Сейчас он напоминал котёнка. Помотанного жизнью котёнка. Маленький беззащитный комочек, которого чуть не сбила машина и не загрызли встречные ободранные псы. Мишень для всех и каждого в этом жестоком мире, где никто тебе не поможет. Кроме... – Чёрт, Олеж, прости, я не спал всю ночь и немного плохо соображаю. Я... я сейчас сделаю чай и принесу сухую одежду, подожди немного, пожалуйста, – чем-то вновь воодушевлёный, сказал Звёздочкин. Из головы совсем вылетел тот факт, что Душнова больше нет: он погиб пару дней назад. Сейчас ведь Олежа здесь, и он замёрз, весь промок до ниточки и его нужно отогреть. Нужно проявить всю любовь и заботу, которую он не успел дать тогда.       Спустившись, Антон нашёл своего друга сидящим в гостиной. Вид у него серьёзный, пушкинский, можно даже сказать: одна рука в задумчивом жесте подпирает подбородок, другая держит книгу в зелёной обложке. Он снял свой клетчатый пиджак и, оставшись в белой рубашке, сидел в кресле, закинувши нога на ногу. Чтобы не испачкать кресло, он постелил поверх него какое-то покрывало. Предусмотрительный, однако. – Я принёс плед и одежду. Думаю, она тебе должна подойти, – в довольно дружелюбной манере сказал Звёздочкин. Олежа отреагировал на его слова лишь спустя секунд пять: – Оу, ты так быстро. Спасибо! Напомни, пожалуйста, где у тебя душ. Я... я не так часто у тебя бываю, поэтому... – По коридору и налево. Не переживай, привыкнешь со временем, – "что я несу, господи, как это странно звучало, надеюсь, он ничего такого не подумает...". – Не сомневаюсь, – с улыбкой ответил Олежа, уже направляясь в ванную.        Пока Душнов нежился под тёплыми струями воды, Антон заботливо заварил чай и поставил чашки на столик в гостиной. Звёздочкин решил не мелочиться и достал целый чайный сервиз: тонкие фарфоровые блюдца, серебряные ложки с причудливыми завитками на металле, небольшие белые чашки с золотой каёмкой по краям, пузатый заварной чайник, который попал на стол будто прямиком из сказки о красавице и чудовище, и большое блюдце с волнистыми краями, которые придавали фарфору лёгкость и воздушность. На столике осталась лежать книга, которую так задумчиво листал Душнов. Антон повернул её к себе, чтобы прочитать название. Но... его там не оказалось. Обычная зелёная обложка и ни намёка на автора или произведение. "Может, стёрлось со временем?" – задумался Звёздочкин. – "Ведь книги из шкафа в гостиной любит до дыр зачитывать отец". Антон раскрыл книгу: "Может, я её тоже читал и узнаю?". Внутри книга была абсолютно пустая. Антон не поверил своим глазам и несколько раз перелистал её от корки до корки. Совершенно никакого текста. Больше похоже на новую записную книжку. Однако, не мог же Олежа так задумчиво вглядываться в пустоту, а она в него?       Душнов вышел из ванной, вытирая полотенцем мокрые, слегка волнистые волосы. Капли воды стекали по щекам, шее и пропадали под мягкой тканью немного большеватой для него футболки. Это была старая пижама Антона. Даже у таких крутых мальчиков, как Звёздочкин, есть пара-тройка пижам. Та, что досталась Душнову, немного выцвела, но несмотря на это, зелёный оттенок всё ещё радовал глаз. Посередине хлопковой футболки красовался рисунок груши: сочный салатовый плод с таким же ярким листочком на веточке. Штаны явно великоваты, ведь те держались на и так худых бёдрах и добром слове. На лице Олежи красовалась улыбка. Всё та же немного глупая, но такая искренняя улыбка. В ней хотелось утонуть. Погрузиться с головой. Забыть про всё плохое и ужасное в этом мире и заключить в объятия эту тонкую фигуру. И сидеть так долго-долго, потихоньку растворяясь друг в друге. – Извини, надеюсь, я не слишком долго, – всё ещё вытирая волосы, сказал Душнов. – У м-меня что-то на лице? Ты просто, так смотришь... Н-не пойми не правильно, нет, я-я не говорю, что мне не нравится, просто, просто неловко как-то... – донельзя смущённый Олежа закрывает лицо руками. – Прости, я задумался, – Антон встретил недоумеваюший взгляд Олежи. – А... Ой, чай же остынет, идём скорее! – взяв друга за рукав, протянул Звёздочкин.       Парни поудобнее устроились по разным краям дивана, что стоял в центре гостиной, и принялись за согревающую тело и душу жидкость.

***

– Так, что произошло за эти три дня? – откусив печеньку, в итоге поинтересовался Душнов. – Совсем ничего не помнишь? Ну, мы, это. Мы все отмечали получение дипломов и устроили что-то вроде вечеринки "приходи кому не лень!" по этому поводу. Мы все очень сильно выпили, и кто-то поехал домой, как я, а кто-то остался ночевать там, как ты. Мог бы сразу меня набрать, я бы тебя забрал оттуда, – Антон соврал. А что ему ещё сказать? Что "так и так, ты умер и из-за моих действий ты вдруг ожил и теперь для всего мира ты мёртв, но жив для меня одного?!". – Мы пили целых три дня?! А... а как же Олечка? Она была с нами? Господи, меня не было дома целых три дня. Она, видимо, переживает. Надо бы ей позвонить, сказать, что я зашёл к тебе и у меня всё в порядке... Ужас, Тоша, три дня?! – у Олежи затряслись руки, он приобнял себя за плечи, чтобы как-то успокоить. – Олежа, милый, – Антон придвинулся ближе, его рука легла на плечо Душнова. Тот поднял свои влажные от слёз глаза и взглянул на Звёздочкина. В них отражалась вся вселенская печаль. Так хочется его утешить, обнять, но... Руки Душнова сами обвили шею Антона и притянули его к себе. – Ну, тише, тише, всё в порядке, – продолжил Антон, – Пока ты нежился в душе, я уже всем позвонил и всех предупредил. Ты можешь у меня остаться на несколько дней, а если хочешь, то и дольше. Тише, я здесь...       Всхлипы становились всё тише, а дыхание ровнее. Вскоре Олежа разжал кольцо из рук, в которое заключил Звёздочкина, и кратко кинул: – Спасибо. – Не благодари, в этом нет необходимости. Просто в данный момент я нужен тебе, а ты мне, – Антон расплылся в улыбке. Он счастлив, по-другому и быть не может. – Знаешь, Антон, я хочу с тобой серьёзно поговорить, – минутная печаль прошла, лицо Душнова сразу приобрело острые черты, что выдавали его напряжение. – Только, прошу, выслушай до конца. – Да, конечно, я тебя слушаю, – сказал Антон, удобнее устраиваясь на мягком и кожаном диване. – Честно говоря, я не знаю с какого момента всё началось, – Олежа сделал паузу, будто решаясь: "А, может, не надо?" . Но всё-таки после произносит: – Может, с первого курса, может, с Дипломатора, а может с театрального кружка, я не знаю... Но, ладно, не буду ходить вокруг да около, – Душнов сжал свои руки в кулаки, комкая в пальцах ткань штанов. Сильно зажмурился. "Он боится?" – пронеслось у Антона в голове на секунду, а после Олежа резко выпалил: – Ты мне нравишься, Антон Эдуардович. О-очень сильно и очень давно. Я сожалею, что не набрался смелости сказать тебе об этом раньше. И, и я всё пойму, ведь ты успешный парень, мечта почти всего универа и пример для подражания... А, а я это всего лишь я. И, я так далеко, так далеко от тебя, – глаза парня уставились в пол. Ему некомфортно сейчас, но с каждой секундой, с каждым словом голос Олежи приобретает всё более отчётливые нотки уверенности и воодушевления. Теперь это похоже на полёт, полёт чувств и эмоций, что так долго сидели взаперти за стальными прутьями. Клетка сломана, а язык развязан. Пожалеет ли об этом Душнов? Ничуть. – Да, мы друзья и довольно неплохие, но я понимал, что до звания кого-то "особенного" в твоей жизни я явно не дотягиваю. Сколько бы нас с тобой ни связывало, ты всегда для меня являлся чем-то возвышенным, невозможным и очень желанным. Я представлял кучу раз перед сном, как мы держимся за руку, наш первый поцелуй, где мы донельзя смущённые и красные. Представлял, как мы сидим вечерами у телека и смотрим что-то, не столь важно что. Как твои руки обнимают мою талию, а я прижимаюсь щекой к твоей щеке и потихоньку таю от удовольствия. Представлял, как ты рано утром встаёшь, чтобы приготовить завтрак и будишь меня, оставляя нежный поцелуй на макушке. А я лениво потягиваюсь, и, шаркая тапочками, спускаюсь навстречу аромату свежесваренного кофе и черничных блинчиков. О да, именно черничных. Я сижу и уплетаю их за обе щёки, а ты мило смотришь на меня, попивая свой кофе, – Взгляд в сторону и глупая улыбка Душнова дарили этому моменту ещё больше теплоты и уюта. Олежа забрался с ногами на диван, и, обхватив свои колени руками, спрятал в них голову. – Такие грёзы меня всегда радовали, а сны, где мы с тобой вдвоём – самые желанные, пусть и разбивают сердце под утро, – мимолётный взор на Антона. Тот внимательно слушал признание Олежи с чуть приоткрытым ртом, будто ему рассказвали захватывающую исторю, в подлинность которой верится с трудом. – Ведь ты просыпаешься совершенно в другом мире, где всего того "счастливого и вечного" не существует и никогда не существовало. Сначала я очень болезненно переносил каждое такое пробуждение, а после просто привык, – Душнов опустил ноги, сложил руки на груди в замок. Смотрит в потолок. Улыбается... – Ведь я знал, что как только я лягу спать, я встречу тебя снова, там, во сне. В своих объятиях.       Я не надеюсь на взаимность, но мне очень важно, чтобы ты знал о моих чувствах и попытался принять их. Ты удивительный человек, Антон. Уверен, твоей девушке очень повезёт в будущем. А потом и до свадьбы недалёко: дети, внуки, счастливая с-с-старость и... О нет, пожалуйста, только не снова... – слёзы бесконечными прозрачными потоками стекали по лицу Душнова и маленькими мокрыми следами оставались на ткани штанов. Антон снова заключил друга в свои объятия. На этот раз долгие и особенно близкие. Слова здесь неуместны. Язык тела говорит сам за себя.       Жаль, что ничего в этом мире не может длиться вечно. Так и моменту их маленького едения пришёл конец. – Прости, это так глупо. И-и я ещё расплакался. Как тряпка себя веду... – Олеже невдомёк, что сейчас, с мокрыми от слёз глазами, румянцем на щеках и влажным кончиком носа, он выглядит особенно мило и по-родному. Он никогда не подозревал, как много значит для Антона. Его улыбка. Его глаза. Его смех. Весь он.       Звёздочкина рассмешила вся комичность ситуации. С каждой секундой его смех становился всё громче и вскоре заполнил всю комнату. – Т-ты почему смеёшься?! – с то ли наигранной то ли настоящей обидой спросил Душнов. Когда первая волна смеха прошла, Антон ответил: – Это всё так забавно и я, я даже не знаю что делать. Что обычно говорят тогда? Нет, Олегсей, это я люблю тебя! Но ты не можешь любить меня. Да я люблю тебя-я-я! – Антон встретил недоумевающий и возмущённый взгляд Душнова. Только сейчас Звёздочкин понял, как низко звучали его слова. Будто он посмеялся над чувствами своего друга. – Олеж, нет, пожалуйста... Прости, видимо в твоих глазах я сейчас полный мудак. Я, я не имел в виду, что мне твои чувства смешны. Просто, – Антон потёр переносицу, будто о чём-то задумался. – Что ж, ты меня опередил с признанием. Твои чувства, Олегсей Михайлович, раз уж мы так официально, взаимны. Мда... Я немножко по-другому представлял этот момент. Но ты и представить не можешь, насколько ты для меня дорог и по-настоящему близок. Это не ты всё это время ошивался вдали. А я.       Олежа смотрел на Антона не отводя глаз. В его взгляде читалось удивление, радость и что-то ещё. Эдакий коктель чувств – перемешать, но не взбалтывать. Глаза вновь приобрели блеск, который был первым звоночком того, что сейчас будет водопад. Антон положил голову Душнова себе на плечо, мол "поплачь, сейчас можно". Так они и остались сидеть, прижавшись друг к другу от холода, пока не уснули к времени, близкому к позднему утру. Ничто не могло и не хотело мешать их маленькому потерянному, но вновь обретённому счастью.