В семье

      Празднование было шумным. Даже за пределами дворца были слышны отголоски музыки и гомон толпы.       Шэнь Цинцю не стеснялся тихо оставлять комментарии о том, что он думает по поводу умственных способностей Лао Гунчжу в распределении средств, которыми располагает Хуаньхуа по вине слишком богатых родственников его бездарных учеников.       — Вместо того, чтобы закупать ценные для совершенствования ингредиенты и эликсиры, которые могли бы развить силы этих бездарей, старик тратит тьму серебра на пиры, место которым в чайных домах во время сезонных гуляний или в знатных поместьях смертных, а не в школе заклинателей. Оттого их умения на уровне наших заклинателей с Аньдина, а то и хуже. Берут количеством, а не качеством.       — За прошедший год я побывала во многих поселениях, но нигде не встречала заклинательской школы, чьи приоритеты в тратах были бы схожи с Хуаньхуа, — поддержала Инъин.       — Как я слышал, они берут огромную плату с жителей территорий, за которую отвечают. Каждый вызов заклинателей для них похож на призыв разбойников, после которых придется затянуть пояса сезона на два, а то и три, — поделился Ло Бинхэ. Слышал он это от шишу Шана, бегающего крысой по его дворцу в сопровождении Мобэй-цзюня. Судя по взгляду Учителя, тот имел подозрение о личности его источника.       — Та женщина… дева Су, — решил поделиться Чжучжи-лан, которому через какое-то время стало неловко быть единственным молчаливым участником этого собрания брюзжащих сплетников, — была довольно умела в бою. Но то, вероятно, был исключительный случай.       Он выглядел уже более пристойно: покопавшись в закромах своего цянькуня, Ло Бинхэ выдал ему нижние слои своих одежд. Себе же Император достал другой верхний халат, оставив двоюродному брату тот, который Чжучжи-лан успел изгваздать об самого себя.       — Дева Су была любимой ученицей Лао Гунчжу, — ответил Шэнь Цинцю, поморщившись на слове «любимая». — Конечно же, у нее было достойное образование и доступ ко всем ресурсам Хуаньхуа того времени. И, вряд ли слукавлю, предполагая, что она была очень целеустремленной девушкой, желающей совершенствоваться. Потому она смогла грамотно воспользоваться всеми возможностями, что ей были открыты.       «Я был таким же», — подумал Шэнь Цинцю. Он желал совершенствоваться так яростно, так страстно стремился к силе и бессмертию, к знаниям, которые мог дать Цинцзин, что стал главным учеником предыдущего лорда и занял его место, несмотря на свое рабское детство и преступное юношество, которые он не мог вспоминать без гадливого чувства в груди. Шэнь Цзю как проклятый тренировался, улучшая свои навыки в четырех изящных искусствах. От усердия резал пальцы о струны циня, пока они не огрубели и не обрели необходимую сноровку, ставил руку до мозолей, пока его каллиграфия не стала образцовой, тренировал свой взгляд, чтобы видеть суть прекрасного и передавать его в живописи, изучал стратегии и тратил часы на осознание тактик, чтобы стать мастером в сяньци. Тренировки с формами меча Цинцзин, изучение атак с помощью Ци и развитие своей духовной силы посредством медитации в местах силы – все это занимало много времени, и все свои силы Шэнь Цзю отдавал именно этому. Терпел провалы из-за искажений Ци, вместо прорывов совершенстования, получал насмешки от сверстников, а холодные оценивающие взгляды – от своего Учителя. Но в итоге он все же своего достиг. У него есть золотое ядро, пост горного лорда одной из великих школ заклинательства и знания, которые он выжал из каждой строчки каждого собрания сочинений ученых, хранящегося в обширной библиотеке пика Цинцзин.       А тепло и покой его душе и телу подарили Ин-эр и Бинхэ.       И за эти последние три года Ло Бинхэ стал ему опорой. Оплотом безопасности, которым не мог стать никакой иной мужчина. Даже Ци-гэ. Ло Бинхэ был силен не благодаря, а наперекор всему. Во всех несчастьях и неурядицах он находил путь, в конце которого его ждало сокровище – прогресс в совершенствовании, новая способность, ценный ингредиент. В ситуациях, где Шэнь Цзю бы бесследно сгинул, Ло Бинхэ выходил победителем. И спустя годы это перестало так сильно раздражать. И во многом этой перемене Цзю обязан осознанию истины: эту силу, эту выводящую его из себя невозможную удачу и живучесть Ло Бинхэ был готов посвятить ему, Шэнь Цинцю. Всего себя вверяя в руки Учителя, Ло Бинхэ был самым ценным сокровищем, которое он только мог получить на пути поиска силы. У его личного совершенствования был предел, который он долгое время не мог преодолеть – искажения Ци убивали любую его попытку. Но для его ученика было легко исправить это – исправить всего Шэнь Цзю, все его неправильные, искаженные каналы. Чтобы получить крепкое основание для своего совершенствования, Шэнь Цинцю оказалось нужна лишь добрая воля Ло Бинхэ, который возжелал проявить заботу о всех тревогах своего Учителя. И, помимо этого, Ло Бинхэ мог стать его ногами и руками, которые будет направлять его, Шэнь Цинцю, голова. Этот зверь оказался прирученной собакой, а не бешеным диким псом. И заслужил – взял измором – доверие к себе. Преданность подобной мощи, ластящейся к его руке, оказалась достаточной для того, чтобы болезненная гордость Шэнь Цинцю приняла: он может использовать чужую силу, а не только свою личную. Он может доверять могуществу Ло Бинхэ и направлять его, ведь эта сила льнет к нему по собственной воле. Это открытие, которого он не мог познать раньше, ведь за всю жизнь не мог в достаточной мере довериться никому, тем более – кому-то настолько сильному и опасному. Шэнь Цинцю не мог верить в то, что кто-то иной сможет его защитить, а не ему самому придется быть чьим-то спасителем.       Для Шэнь Цзю мало чего стоило чувство под названием «любовь», когда не было «доверия». Любовь к Ци-гэ, хоть и искаженная, изжеванная временем и их историей, была пылью под подолом, ведь доверия к нему у Шэнь Цинцю давно не было. Юэ Цинъюань, плешивый осел. Шэнь Цзю оставалось лишь кидаться на него в ожидании реакции – единственный признак его небезразличия к этому человеку спустя столько лет. Но довериться Шэнь Цзю уже был не в силах. Он больше не повернется к нему спиной. Не поверит словам. И почему он так и не смог до конца отпустить эту больную любовь? Эту братскую связь, которая, казалось бы, зародилась как нить судьбы, но обернулась кандалами нарушенного обещания.       Но Ин-эр и Бинхэ были другими. С ними все было иначе. И с ними «любовь» и «доверие» развивались постепенно, подгоняя друг друга. С Ин-эр было проще: в глазах Шэнь Цинцю она изначально не была «врагом». Ее главным преимуществом перед Ло Бинхэ была не принадлежность к мужскому полу. А в Шэнь Цинцю крепко пустило корни в чем-то даже пугающее иррациональное доверие к женщинам.       Ласковый котенок, согревающий его сердце долгие годы – вот, кем была Ин-эр. Доверие к ней было чуть ли не инстинктивным для Шэнь Цинцю. Она выросла в прекрасную девушку, которой невозможно было не любоваться. Никак нельзя было остаться глухим к ее неравнодушию и настойчивому участию. Такая старательная, заботливая и любящая – невозможно было не открыть ей сердца в ответ и в итоге не возжелать забрать ее себе. Чтобы никто иной – ни один подлец – не смог причинить ей вреда, ранить ее сердце и испортить жизнь. И чтобы она никогда не покинула Шэнь Цинцю, который отказывался представлять мир, в котором Ин-эр больше не будет поблизости. Мир, в котором она больше не смотрит на него своим особым теплым взглядом, не играет ему на цине, не гладит украдкой по волосам и не стремится вцепить за его ханьфу, в смущении не решаясь заключить в объятье. Когда Шэнь Цинцю узнал про ее чувства к нему, он в сокровенном уединении своих мыслей представлял, как мог бы положить голову на ее колени, как она пропускала бы сквозь свои длинные тонкие пальцы пряди его волос и пела колыбельные, прерываясь лишь для того, чтобы, улыбаясь, украдкой прошептать о своей любви. Представлял, как кружит ее в задорном обывательском танце, пока ее розовощекое сияющее лицо не прячется у него на груди под звуки ее милого искреннего смеха. Представлял, как она расчесывает ему волосы в полумраке Бамбуковой хижины, после чего откладывает гребень, перебирая локоны руками и, вдруг, отведя их в сторону, наклоняется, оставляя поцелуй на его скуле. Конечно, Шэнь Цинцю никогда никому не признался бы, что подобные фантазии вызвали не оторопь и уязвление гордости, а прилив тепла в груди и ощутимое горение кожи на лице. Столь смущающие желания, которые он в себе обнаружил, горный лорд продолжал хранить в тишине своего сознания.       Ло Бинхэ открывался в новом свете постепенно. Изначально он был тенью раба Цзю, которого жизнь наградила более удачливой судьбой. Зверем, скрывающим свои клыки за блеском слишком невинного взгляда. Затаившимся белоглазым волком, которому дай волю – вцепится в шею. И ко всему прочему, он с первых мяо в Цанцюн очаровал Нин Инъин. После чего краснел щеками, глазея на красивую добрую шицзе. А стоило ему подрасти, так и вовсе приступил к ее совращению! Он прогрессировал в совершенствовании, как бы его ни тормозили. Он, уличная крыса, подобная самому Шэнь Цзю, продолжал носить маску белого лотоса, как бы ее ни пытались сорвать. Он приворожил любимую ученицу Шэнь Цинцю, что была для него подобна дочери, и тянул к ней свои мерзкие потные ладошки. Откуда здесь взяться симпатии в сердце такого человека как Шэнь Цинцю?       Их путь к взаимопониманию был тернист, полон нечестных приемов и исследований друг друга с безопасного и не очень расстояния – все в духе их пика. И все же этот мальчик, юноша, мужчина – все версии Ло Бинхэ, с которыми бок о бок прошел испытания жизни Шэнь Цинцю – смог заслужить его «доверие» и обрести его «любовь».       Вероятно, его любовь была такая же искаженная, как и та, к Ци-гэ. Просто по-иному. Но она была. Он хотел этих двоих подле себя. Он хотел оставить их с собой на долгие-долгие годы. Без них он уже не видел свою жизнь выносимой. Она опустеет, и лишь фантомы двух когда-то крутящихся рядом фигур будут мерещиться его уставшим глазам.       «Дева Су, однажды… я, как подобает, выражу Вам благодарность за рождение сына. И спрошу Вашего благословения на брак», — подумал горный лорд, с затаенной нежностью наблюдая, как Ло Бинхэ склоняется к подавшейся навстречу Нин Инъин, чтобы прошептать ей что-то колкое в духе самого Шэнь Цинцю. Она беззвучно засмеялась, отчего задрожали ее плечи, и с лучезарной улыбкой посмотрела на Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ с деланно сконфуженным лицом, потирая кончик носа костяшкой указательного пальца, тоже повернулся к старшему заклинателю, смеясь своими изогнутыми в полумесяцы черными глазами.       «Но, возможно, перед этим мне стоит… попросить прощения?» — задумчиво прошелестел Шэнь Цинцю в мыслях, после чего моргнул, выходя из плена размышлений. Он действительно ни разу не поднимал тему их с Ло Бинхэ прошлого самостоятельно, чтобы рассмотреть ее со стороны несправедливости, которую он обрушил на мальчика. И, честно говоря, Шэнь Цинцю, хоть и смягчился, словно воск свечи от чужого тепла, не стал кардинально иным человеком, чтобы чувствовать себя виноватым во всем и порицать себя за деяния прошлого. Он не мог отбросить в сторону контекст происходящего: те личные причины и виденье, толкавшие его на совершенные поступки.       Как он смирился со своим прошлым раба и ученика темного заклинателя, вынуждавшего его делать ужасные вещи, так он смирился и с презрением, которое собственноручно обрушивал на голову своего ученика – уже по своей, насколько ее можно считать таковой, воле. Была ли она его, или это воля Цю Цзяньло, укрепленная влиянием У Яньцзы, все эти годы прорастала сквозь него, отравляя своим влиянием его суть? Даже сейчас, окидывая свои прошлые деяния более зрелым и здравым взглядом, он не мог бы этого сказать. Он просто принял, что все те уродливые моменты уже случились и будут неизменно составлять часть его жизни. Но обыкновенно он пытался просто предать забвению подобные неугодные, мерзкие моменты своей биографии. Но если Ло Бинхэ станет ему супругом, не стоит начинать их новый этап в отношениях с неразрешенных вопросов и, вероятно, обид прошлого, о которых полудемон не вспоминает из-за пелены влюбленности перед глазами. У горного лорда было время подумать о характере своих ошибок и понять, что он не хочет и дальше из убийцы дракона превращаться в дракона. Шэнь Цинцю не собирался, продолжая неосознанно следовать примеру Цю Цзяньло, этого сучьего потроха, становиться домашним тираном, чья приторно-невинная улыбка обращена лишь к обожаемой девушке, в то время как остальные обречены на борьбу с ним или раболепное подчинение. Он не желал враждовать с Ло Бинхэ в их собственном доме из-за какого-либо неразрешенного недоразумения прошлого. И пусть Бинхэ говорил, что никогда искренне не ненавидел его и лишь ждал повода, чтобы сильнее полюбить, Шэнь Цинцю чувствовал, что период их раннего знакомства нельзя оставлять без внимания.       Не сейчас, но позже; до момента, когда они совершат три поклона, Шэнь Цинцю поговорит с Ло Бинхэ о тех временах. А Ин-эр он откроет то, что Ло Бинхэ уже узнал из его воспоминаний.       Все же, он доверял им в той степени, в которой не страшно признаться в своей уродливой стороне, ведь теперь заклинатель ощущал уверенность, что это не заставит их отказаться от него.

***

      Когда приближалось окончание часа Быка, раздался гомон голосов, зычно желающих главе дворца хорошо отдохнуть. Старик явно возвестил о том, что покидает затянувшееся застолье.       — И все же, почему они так беспечны, что их голоса слышно от ворот? — пробормотала Нин Инъин.       — Потому что эти самоуверенные спесивцы считают, что барьер их дворца не может не засечь незваных гостей на их территории, — фыркнул Шэнь Цинцю. — Итак, время начинать.       Они разбили полноценный лагерь практически под стеной, ограждающей дворец Хуаньхуа. Место было сокрыто деревьями примыкающего к дворцу леса, а патруль Хуаньхуа и в более ранние часы не отличающийся тщательностью, и вовсе сошел на нет: всем хотелось поучаствовать в празднестве и пригубить иноземного вина, недавно завезенного торговцами. Как запомнил с Собрания Союза Бессмертных Шэнь Цинцю, единственным выдающимся и дисциплинированным учеником являлся Гунъи Сяо, но он был устранен без их вмешательства: Сяо Гунчжу вцепилась в него в начале вечера и не планировала отпускать от себя до самого конца.       В их лагере не было только костра, что мог бы выдать их местоположение. Вокруг были установлены сигнальные талисманы и те, что маскировали их вместительную палатку под часть окружающей среды – иллюзорные талисманы, к которым питал определенную симпатию и сродство Шэнь Цинцю, их установивший. Им оставалось не производить громких шумов и не делать резких движений, способных всколыхнуть покров их укрытия, чтобы иллюзия не нарушилась.       В палатке оказалось четверо. И Чжучжи-лан был большей проблемой, чем могло показаться, ведь Шэнь Цинцю ему не доверял. Никто, раз уж на то пошло, не мог доверять едва знакомому змеедемону, но в случае с Шэнь Цинцю это означало и то, что заснуть он не сможет ни при каких условиях. Он не сомкнет глаз не только из-за собственных проблем со сном в обществе любых, не являющихся Ло Бинхэ, мужчин, но и из-за того, что Инъин и Бинхэ, погруженные в сон, телесно останутся без надзора в одной палатке с демоном, чье поведение пока еще нельзя было наверняка предсказать.       — Пожалуй, этот Шэнь проследит за обстановкой, пока вы будете в Царстве снов, — сказал он, пока остальные укладывались вокруг него. Ло Бинхэ и Нин Инъин облепили его с обоих сторон на просторном матрасе, который Шэнь Цинцю брал, собираясь в путь из Царства демонов, а Чжучжи-лан пристроился на матрасе, одолженном ему Нин Инъин. Шэнь Цинцю был единственным, кто пока оставался в сидячем положении. Остальные уже легли, хоть никто и не озаботился разоблачением: лишь скинули верхний слой, который каждый использовал вместо одеяла. Да и в волос никто не расплетал. Они были готовы в любой момент сорваться с места.       Змеедемон настороженно смотрел на Шэнь Цинцю, забывая моргать. Мысленно он прокручивал истины о том, что кровь Небесного демона, текущая в его жилах, не даст кому-либо убить его легко. Наибольшую опасность для него сейчас представлял его же двоюродный брат, чьи паразиты завладели его телом. Ло Бинхэ обладал легендарным демоническим мечом и знал, как управлять Царством снов: довольно тревожащий набор возможностей, подходящих для изощренного убийства.       — Хорошо, — произнес Ло Бинхэ, находя и незаметно сжимая под покрывалом из их одежд ладонь старшего заклинателя. Он молчаливо передавал Учителю мысль: «Я все понимаю. И обо всем позабочусь. Я обеспечу Вам безопасный сон позже». После чего приподнялся, бросая взгляд на Чжучжи-лана. Тот смотрел на них волком, явно выдумывая оборонительные стратегии: это читалось по его глазам. — Брат, мастер Шэнь присмотрит за нами. Ты можешь доверить ему свой сон, как доверяем ему и мы с Инъин. Сейчас мы союзники. Нет повода для вражды. Расслабься и дай этому Ло провести тебя в Царство снов. Мы идем за ответами. Мы найдем виноватых в судьбе Тяньлан-цзюня, — специально напомнил он, проговаривая имя отца. Его титул, смехотворно благородный и сиятельный для императора демонов, но, видимо, ему идеально подходящий. «Небесно-белый нефрит» - какое каламбурное имя для Небесного демона!       Так или иначе, звучание этого имени, казалось, утихомирило Чжучжи-лана, заставив более расслабленно расползтись по матрасу, изворачиваясь практически в кольцо: видимо, змеиные повадки брали свое.       Прошло какое-то время, но трое погрузились в сон. Шэнь Цинцю, наблюдая за ними и вслушиваясь в мерное дыхание своих повзрослевших учеников, продолжил сидеть между ними, ближе к изголовью, оказавшись в плену их рук, перекинутых через его бедра с обеих сторон.

***

      В Царстве снов Ло Бинхэ, Нин Инъин и Чжучжи-лан очутились в пустом белесом пространстве, пронизанном нитями путей, наслаивающихся друг на друга. Ло Бинхэ повел их за собой, ища нужный след. Было множество дорог, ведущих во сны учеников Хуаньхуа и прочих людей оказавшихся поблизости, но они их не интересовали. Среди сотен сменяющих друг друга направлений, им нужен был хозяин дворца. И вскоре они нашли его.       Мешанина образов из сна Лао Гунчжу их не особо привлекала. Смазанные образы, бредовые видения, обрывки слов – ничего содержательного. Но вскоре все вокруг закружилось, словно сон засосало в воронку неудержимого вихря. Ло Бинхэ начал влиять на чужой разум, заставляя давние воспоминания пробуждаться.       Они увидели молодую женщину столь похожую лицом на Ло Бинхэ. Лишь глаза ее отличались. Не было иных вариантов: именно Су Сиянь предстала перед ними, по рукам и ногам скованная вервием бессмертных. Появился шум воды. Сцена воспоминания расширилась: наблюдатели очутились на белой платформе около шести чжанов в длину, окруженной разъедающими все и вся водами озера. Это была водная тюрьма Хуаньхуа.       Выглядящая истощенной девушка, одетая в потрепанные одежды черного и золотого цветов, с холодом непримиримо взирала на своего наставника, Лао Гунчжу, стоящего напротив нее. Одежды топорщились, не скрывая внушительной округлости ее живота.       Вот и первое подтверждение. Во время беременности Су Сиянь находилась в заточении.       Ло Бинхэ с интересом разгадывал эту женщину. Впервые в жизни он видел лицо той, что дала ему жизнь. И теперь он более отчетливо понимал, почему мог заинтересовать Лао Гунчжу на Собрании Союза Бессмертных, о чем не раз упоминал мастер Шэнь. В своем юношеском очаровании Ло Бинхэ напоминал свою мать даже явнее, чем ныне, ведь за эти годы он заметно возмужал. Хотя ее черт и не утратил. Лишь глаза ему, видимо, достались от Тяньлан-цзюня. Но нос, губы, овал лица… это все подарила ему родная мать.                                                                                         — Она такая красивая, — прошептала Нин Инъин. — Но очень болезненная. И ее одеяние выглядит плохо.       — Возможно, на момент этой сцены она находилась в тюрьме уже несколько сезонов, — тихо ответил ей Ло Бинхэ. — Кто знает, что с ней делали все это время.       — Лицо девы Су здесь… очень впалое, — заметил Чжучжи-лан. — Этот Чжучжи никогда не видел ее столь худой.       — Почему Вы здесь в этот раз, Учитель? — без выражения произнесла Су Сиянь. Ее взгляд был холоден, а лицо безэмоционально. — Вновь пришли пытать эту ученицу?       — Ах, Сиянь, моя дорогая А-Янь, не будь так жестока к своему Учителю, — отвечал Лао Гунжчу. И наблюдателям хотелось прочистить желудки от того, каким масляным был его взгляд, как неподобающе ворковал он голосом, обращаясь к истерзанной по его велению ученице. — Этот мастер не желает причинять тебе боли, моя дорогая. Ты сама упрямишься все это время, вынуждая оказывать давление на тебя. Если бы ты согласилась заманить Тяньлан-цзюня в ловушку, этот мастер давным-давно отпустил бы тебя, — Лао Гунчжу сокрушенно покачал головой, вздыхая. Словно бы мудрый старик, журящий неразумное дитя, которое пришлось отхлестать розгами за плохое поведение.       — Эта Су никогда не согласится на это, Учитель. Тяньлан-цзюнь не заслужил заточения. Уничтожать кого-то, кто не желает людям зла? Подобное действо противоречит сути нашего пути совершенствования, Учитель. Мы – бессмертные, а не разбойники.       — То есть, дева Су… дева Су сопротивлялась плану Лао Гунчжу, и за это была заточена? — расширившимися глазами впитывал в себя происходящее Чжучжи-лан. — Она действительно не предавала дядю?       — Сейчас посмотрим, — сухо ответил Ло Бинхэ, продолжая наблюдать за разворачивающейся сценой.       — А-Янь, А-Янь, ты так молода, вина этого Учителя, что ты совершила столько ошибок, — словно не слыша ученицу, гнул свою линию Лао Гунчжу покровительственным тоном. — Небесные демоны – зло, не стоящее пощады. Они живут намного дольше как обычных людей, так и многих заклинателей, кто не может достичь высоких ступеней в своем совершенствовании. Кто знает, в какой момент ему надоест играться с людьми, и он решит уничтожить весь наш мир. Нельзя давать ему набрать такую мощь, такую угрозу нужно уничтожать в зародыше… И как же жаль, что его грязное семя не удалось сгубить так же, — с досадой перевел он взгляд на живот Су  Сиянь. — Он обрек тебя, моя А-Янь, на такое тяжкое бремя. Носить ублюдка грязного демона под сердцем – что за наказание даровали тебе Небеса, дорогая Сиянь!       Ло Бинхэ дернул плечом в отвращении и презрении, слушая этого старого козла, который называл его ублюдком, пока Ло Бинхэ был в чреве матери, но облизывался на его грязное демоническое лицо, когда увидел на Собрании. Дряхлый лицемер.       — Эта Су не считает это дитя наказанием, — отрезала Су Сиянь. Она звучала устало. Так, словно уже не первый и не второй раз говорит об этом, из раза в раз набивая себе оскомину произнесением очевиднейшей для нее вещи и не встречая понимания. Лао Гунчжу был глух к ее словам, считая ее маленькой запутавшейся девочкой, которая не смыслит, что говорит. Но он, ее мудрый наставник, естественно, знает лучше и все исправит!       — А-Янь, — журя, покачал головой старик, словно бы сдаваясь. На его лице было написано, что он видит степень заблуждений Су Сиянь, которых она сама не замечает, но устал ее разубеждать, оттого временно оставил это, чтобы сменить тему. Его отношение раздражало как Су Сиянь, которая уже не имела сил реагировать на это иначе, чем хмыканьем, так и наблюдателей этого воспоминания.       — Этот плешивый пес, — сквозь зубы прорычал Ло Бинхэ, все же стараясь держать себя в руках, чтобы Лао Гунчжу не заметил чужого присутствия в своей голове и не нарушил просмотра. Пока полудемон контролирует сон, этот старик не заметит незваных гостей, беззастенчиво комментирующих его презренное словоблудие.       Лао Гунчжу словно не замечал отвращения и презрения своей ученицы. Его взгляд отчетливо пожирал изгиб ее губ, линию задранных вверх плеч и запястий, обмотанных вервием. Он беззастенчиво облизывал взором колыхания ее налитых молочно-белых грудей, не крепко зафиксированных за воротом растрепавшихся одежд – он словно хищник в засаде следил за каждым движением, содроганием, покачиванием этих округлостей, стоило Су Сиянь вздохнуть чуть глубже или попытаться сменить положение, чтобы избавить тяжелое тело от скопившегося в статичности положения напряжения. Лао Гунчжу следил за округлостями бедер, скрытых за одеяниями, и даже выпирающий живот, скрывающий в себе «ублюдка грязного демона», не избегал его жгущего похотью взгляда. Ло Бинхэ казалось, что этот старик осквернял его мать с головы до ног одним лишь своим взглядом, и от этого желание вырвать ему глаза все сильней укоренялось в его сознании.       — Этот мастер может пойти на уступку, А-Янь, — словно по секрету, используя доверительный тон и состроив доброжелательное лицо, сказал Лао Гунчжу.       — Уступку?       — Этот мастер не желает наказывать свою любимую ученицу, но ошибки есть ошибки, и нельзя допустить, чтобы ты осталась в заблуждении, что плата за них не оставит горечи. Иначе ты продолжишь их совершать, веря в несерьезность ущерба, который придется понести, не так ли? — он снова вел речи подобно старцу, наставляющему неразумное дитя.       — На что Вы намекаете, Учитель? — сощурилась Су Сиянь.       — Этот мастер может исполнить твое желание, А-Янь. Ты выйдешь из водной тюрьмы и увидишь своего демона.       — Эта Су не настолько глупа, чтобы поверить в это! — не сдержавшись от абсурдности предложения, воскликнула Су Сиянь. Ее держали в водной тюрьме именно для того, чтобы не дать встретиться с Тяньлан-цзюнем! Чтобы она стала предательницей своего любимого! И тут ей предлагается ровно противоположное? Вот так просто? Найдите другую дуру, что этому поверит! — Вы не стали бы отпускать эту ученицу к Тяньлан-цзюню после всего, что сделали! После всего, во что Вы пытались втянуть эту Су!       — Ох, А-Янь, твое недоверие отзывается болью в сердце этого мастера, — посетовал Лао Гунчжу, прикладывая ладонь к груди. — Позволь закончить, и ты все поймешь, — своим выражением лица он словно корил ее за поспешность ее выводов. — Ты сможешь покинуть водную тюрьму, но избавишься от этого ребенка.       — Что? — пустым звуком, почти что вздохом, отразившимся от сводов тюрьмы, отозвалась Су Сиянь. — Нет…       — А-Янь, ну будь же ты благоразумна! Зачем тебе этот демонический ублюдок?! Одним своим существованием он оскверняет тебя даже больше, чем его отец! — чуть не брызжа слюной, доказывал Лао Гунчжу.       — Как невинное дитя может осквернять свою мать?! — на грани вскрика и шипения, воспротивилась Су Сиянь.       — В конце концов, вы с этим демоном сможете завести других… детей позже! Но с этим ты отсюда не выйдешь! — скривил лицо и взмахнул рукавом старик, ставя точку в своих условиях. Шумно дыша, он уставился на столь же загнанно дышащую ученицу, лицо которой устрашающе отвердело в чертах, а широко распахнутые глаза прожигали Лао Гунчжу насквозь. Прошло некоторое время, в течение которого Су Сиянь смогла взять себя в руки, вернувшись к более нейтральному выражению. Ее дыхание выровнялось.       — Прошу, дайте этой Су время на раздумья, — лаконично ответила она, и Лао Гунчжу осталось только согласиться с ней, оставив разговор до следующего своего визита. Су Сиянь сжала губы, а меж ее бровей залегла складка. Она явно погрязла в раздумьях о том, как ей следует поступить. Как велики ее шансы выбраться из тюрьмы, не теряя их с Тяньлан-цзюнем дитя? Сможет ли она снова увидеть своего возлюбленного, если отвергнет предложение своего Учителя? Почему тот так стремился избавиться от ребенка в ее чреве, но был готов отправить ее на встречу с Тяньлан-цзюнем? Что творилось в его голове?       Тем временем Лао Гунчжу потянулся к подносу, который он, видимо, принес с собой. Он взял в руки палочки и лоток с едой, чтобы брать и подносить к губам Су Сиянь кушанье.       — Давай, А-Янь, этот мастер покормит тебя. Тебе нужны силы, ведь этот паразит выжимает из тебя все соки, — сокрушенно покачал головой Лао Гунчжу. — Это такая обуза для тебя, чем быстрее согласишься избавиться от него, тем тебе же будет лучше, моя дорогая А-Янь.       С недовольством в глазах и жесткостью в линии челюсти, женщина все же позволяла Учителю кормить себя, продолжая размышлять о его словах и мотивах. Можно было предположить, что тот вытворял подобное не впервые, ведь удивления со стороны Су Сиянь не было.       В итоге, когда от сухости во рту из-за выбранной Лао Гунчжу еды заклинательница явно пожелала бы выпить что-нибудь, он налил отвар, содержавшийся в глиняном чайничке, в чашку. Поднеся чашку к безвольно приоткрытым губам, он стал поить ее. Су Сиянь, сделав глоток, настороженно нахмурилась, тут же попытавшись отстраниться. Однако Лао Гунчжу не собирался позволять ей остановиться. Сжав ее щеки, он насильно влил в ее рот остатки отвара, не отпуская, пока тот не оказался полностью проглочен.       — Это был не чай! Что, — Су Сиянь закашлялась, отчего ее глаза заслезились. — Что вы споили мне, Учитель?!       — Девочка моя, этот мастер все делает ради твоего же блага, — заверил Лао Гунчжу. — Этот мастер не допустит, чтобы ты вновь сделала неправильный выбор. Этот отвар убьет любое демоническое отродье.       — Как Вы могли! — прошипела Су Сиянь.       Лао Гунчжу те временем снял с нее вервие и прочие оковы, после чего Су Сиянь оказалась сидящей на полу. У нее затекли все конечности, в добавок к чему ее трясло от шока и паники.       — Этот мастер был честен, и лишь не дал тебе вновь выбрать худшее, Сиянь! Теперь ты вольна идти, — Лао Гунчжу в самом деле отпускал ее из водной тюрьмы.       Она была свободна, но яд уже растекался по ее телу.       Последнее, что видели наблюдатели – удаляющийся силуэт держащейся за стену Су Сиянь в тех же потрепанных черно-золотых одеждах; ее ноги дрожали, но продолжали шагать вперед, на встречу с Тяньлан-цзюнем, о падении которого она еще не знала.       Ло Бинхэ и его спутники вынырнули из Царства снов, вновь оказываясь в шатре.       Резко садясь, Ло Бинхэ глубоко дышал. Метка не его лбу сияла алым, как и дико распахнутые глаза.       — Бинхэ? — позвал Шэнь Цинцю, дернувшийся было от внезапного движения мгновение назад обнимающего его бедра ученика.       — Лао Гунчжу, скотина, — сквозь зубы прошипел Ло Бинхэ. — Мастер Шэнь был прав.       — А-Ло, — в тревоге позвала Нин Инъин, поднимаясь следом, чтобы провести ладонью по спине более юного возлюбленного и потянуться через Шэнь Цинцю, чтобы обнять его.       — Инъин, мастер Шэнь, — протянул Ло Бинхэ, пытаясь привести эмоции в норму. — Этот сын козла и скорпиона смотрел на мою измученную беременную мать так, словно она принадлежала ему, словно была его женщиной, которой ему позволено касаться! Я вырву ему его грязные глаза! Он обманул ее и заставил принять яд, убивающий все демоническое…Он…       Шэнь Цинцю, не позволяя ему продолжать, тоже присоединился к объятьям, заключая в них обоих своих возлюбленных. Лицо Ло Бинхэ оказалось повернуто его ладонью и прислонено к изгибу его шеи, в которой были заглушены все его дальнейшие слова. Прошло лишь несколько мгновений, и слова превратились в тихие слезы, пропадающие в ткани воротника лорда пика Цинцзин. Нин Инин, слыша это, гладила Ло Бинхэ по его мягким волосам, прижимаясь щекой к его плечу. Одна из ладоней Шэнь Цинцю лежала на шее полудемона, второй же проводил по спине Нин Инъин, на чьем лице тоже притаился отпечаток боли за чужую судьбу. Она явно скорбела о женщине, давшей жизнь Ло Бинхэ, пройдя сквозь множество испытаний.       — Это было ужасно, мастер Шэнь, — прошептала она. — Ее, связанную вервием бессмертных, пытали, заставляли предать своего любимого, чтобы убить его, а после пообещали встречу с ним взамен на жизнь ее ребенка. И в итоге обманом влили ей в рот яд. Как можно называться Учителем, вытворяя подобные ужасы со своей ученицей?! — тихо, но эмоционально воскликнула Нин Инъин. По мере того, как она говорила, ее глаза заволакивали пеленой слезы, в итоге пролившиеся тонкими дорожками по щекам.       — Инъин, — пробормотал Ло Бинхэ, заслышав тихое шмыганье со стороны девушки. Он медленно отстранился от шеи Шэнь Цинцю, чья рука все еще мягко, но уверенно касалась его собственной. Глаза полудемона теперь были красными не от влияния демонических сил, но от пролившихся слез. Он, потерянно пошарив руками, нашел ее талию, стремительно перетаскивая на свои колени, словно та ничего не весила. Ее голова оказалась на уровне плеча Ло Бинхэ. И тот, сжав девушку в объятии, прислонился щекой к ее лбу, покачиваясь. Шэнь Цинцю, вздохнув, вновь сдвинулся, чтобы объять их обоих.       Ло Бинхэ, сам того не заметив, переключился на утешение Инъин и забыл о своих слезах.       — И в кого же вы выросли такими плаксами, — тихо проворчал Шэнь Цинцю, объятий, однако, не прерывая. — По вашим словам этот мастер уверился, что дева Су была очень стойкой и храброй женщиной. Соберитесь, ведь мы здесь в том числе и для того, чтобы отомстить за ее судьбу. Нет времени лить слезы, пока Лао Гунчжу вольно топчет эту бренную землю.       — Вы правы, мастер Шэнь, — утирая влагу с глаз, ответила Нин Инъин.       — Мастер Шэнь как всегда способен вернуть этому Ло способность ясно мыслить, когда чувства берут верх, — судорожно выдыхая, произнес Ло Бинхэ, успокаивая бурю внутри себя. Он сам не ожидал, что увиденное воспоминание так повлияет на него. Но он увидел и услышал слишком многое. И эта женщина… Он своими глазами увидел, как его родная мать защищала его, растущего в ее чреве. Услышал. Он не был нежеланен и противен ей. Она, даже отравленная ядом, действительно сделала все, чтобы он родился. И, вероятно, именно из-за этого встретила свой конец. Ло Бинхэ был готов признать, что его матерью была не только прачка, вырастившая его. Это была и Су Сиянь, что выносила его и привела на этот свет, предпочтя его жизнь собственной.       И теперь Ло Бинхэ, проявляя сыновью почтительность, сотрет из памяти мира мерзавца, возжелавшего и сгубившего ее.       Чжучжи-лан молчал, не двигаясь на своем месте, словно бы в трансе, что оградил его от окружающего мира. Он до сих пор пытался принять то, что увидел. Эта женщина действительно не предавала цзюньшана. Эта женщина желала защитить его дядю и ценила жизнь их общего дитя. Она не была предательницей. Она не писала то письмо. Не назначала встречу, обернувшуюся концом для Тяньлан-цзюня.       То, во что верил Чжучжи-лан на протяжении двух десятков лет, оказалось ложью, в которую их с дядей заставил поверить этот ушлый старик из Хуаньхуа. И если душа его дяди до сих пор теплится в ошметках его растерзанного горой и временем тела, способная к мышлению, то он уже два десятилетия пребывает в агонии, причина которой – чужая ложь. Этот старик виноват в том, что дядя считает себя преданным любимой женщиной. Этот старик виноват в том, что он оказался пленником горы. Этот старик виноват во всем.       Глаза Чжучжи-лана пылали расплавленным золотом от кипящего в венах гнева. Лао Гунчжу не суждено упокоиться с миром. Того, кто растоптал счастье и жизнь его цзюньшана будет ждать очень нелегкая смерть.